Д.Ф.Сафонов

ПО ДОРОГАМ ХХ-го ВЕКА

  

                                                  Если ты за всю свою жизнь 
                                             не сотворил ничего такого, 
                                             о чем стоило бы написать,
                                             то напиши хоть о своей жизни,
                                             но сделай это так, чтобы
                                             другим было интересно.   
                                                                                    (Плиний  младший).

1. Вступление.
2. На земле Кубанской
3. Детство, оно и есть детство
4. Первые школьные годы
5. Кубань на распутье
6. Хуторские университеты
7. Краснодар. Учёба в школе
8.

Память...  Каким же бесценным чудодейственным психофизиологическим инструментом наградила человека Природа! Памятью, обладающей способностью аккумулировать в себе буквально всё, что сопутствует долгой и многообразной жизни человека, чему он был вольным или невольным свидетелем, а то и непосредственным участником, будь то приятные и радостные события или огорчительные и печальные, о которых хотелось бы как можно скорее забыть. И этот универсальный, во многом таинственный инструмент не только не зависим от нашей воли, но к тому же обладает не всегда понятной нам избирательной способностью: одни события, подчас мелкие и незначительные, сохраняются в нашей памяти   иногда до глубокой старости, а другие, вроде не такие уж и давние, не задерживаются в ней надолго и полностью улетучиваются, не оставляя и следа.
Лично я помню себя и многие события, а чаще всего  отдельные фрагменты из таких событий примерно с трехлетнего возраста. Начиная же с пяти или шести лет, память моя сохранила в своих сусеках очень многое из того, чему я был свидетелем, а в чём-то и непосредственно участвовал. И сохранила настолько отчетливо, что я и теперь, в мои девяносто с лишним лет, могу воспроизвести всё это с достаточной степенью точности.

ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ.

НА  ЗЕМЛЕ  КУБАНСКОЙ.

                                                               Жизнь пишется только 
                                                                набело, черновиков не бывает.
                                                                                              (Юрий Олеша).

И  НАЧИНАЛАСЬ  ОНА  ВОТ  С  ТАКИХ  РОДНИЧКОВ…

На наш хутор напали разбойники... Это была, пожалуй, первая за всю, прошедшую к тому времени, мою трехлетнюю жизнь такая страшная ночь, что я и до сих пор помню её во многих деталях. А началось всё, как рассказывали наши родители, с того, что их разбудил невероятный треск вышибленного в столовой большого окна и огромное пламя от заброшенного через него в комнату какого-то горящего предмета. Они тут же вскочили, еще не соображая, что случилось и что им следует предпринять, выбежали в столовую, но их остановили появившиеся уже там какие-то люди в масках и черной одежде, приказали вернуться в детскую и немедленно улечься в постель. Связали им ноги и руки, а сами бросились в другие комнаты. Спавшая со мной на одной постели в той же детской комнате сестра Нина проснулась от поднятого шума, разбудила меня, и мы увидели через открытую в столовую дверь, что комната была необычно ярко освещена, а на огромном обеденном столе незнакомые люди увязывали что-то в узлы и выбрасывали их через оконный проем во двор. А вокруг хаты бегал какой-то человек не то с лампой, не то с горящим факелом и выкрикивал страшным голосом непонятное нам одно и то же слово, вроде “корень”, “корень”, “корень”... И от всего этого стало так жутко, что мы поспешили забраться под одеяло, чтобы ничего не видеть и не слышать. А когда всё утихло и мы выбрались из своего укрытия, родителей наших в спальной уже не было, их кто-то развязал, и они убежали во двор. Туда же поспешили и мы с сестрой, но нас тут же отправили обратно в детскую, спать. Но разве ж уснешь – такое событие! И мы с сестрой, лёжа в постели, оживлённо пересказывали друг другу наперебой замеченные каждым из нас подробности той ужасной ночи.
Ограбили нас тогда, как говорили взрослые, «до нитки». А что это означало - мне было не понятно, тем более, что ларец, в котором хранились всегда искушавшие меня замечательные катушки с разноцветными нитками, по-прежнему, как я поспешил проверить, стоял на своём месте, на лежанке кафельной печки. И я рассудил это по-своему: всё, что стояло перед этим ларцом, разбойники унесли, а что находилось позади него – не тронули... Но тогда почему же они угнали наших лошадей с новой бричкой – они ведь не имели никакого отношения к ларцу с нитками?
Отец вместе со своим другом Семёном Хлевовым, тоже хуторянином, ездили тогда по многим станицам в надежде поймать разбойников, если те будут продавать наше добро на каком-либо из станичных рынков или базаров. Но всё напрасно, их и след простыл. Нашли, правда, нашу старую кобылу, украденную у нас цыганами еще до нападения разбойников. Нашли, отобрали и привели домой. Раньше называлась она Вороной (с ударением на последнем слоге), а теперь, после возвращения, стали звать её Ворованной.
Хорошо запомнился мне один отрывок, можно сказать законченный сюжет о том, как отец приходил с работы на обед и как мы обедали. Мне тогда было около пяти лет не больше, так как младшего из нас, Павлика, мама всё еще носила на руках, а он родился после меня спустя четыре года. Так вот об отце. Он вставал рано, как и положено было в крестьянских семьях, уходил в кузницу, амбар или еще в какое-либо место на хуторе и там занимался какой-нибудь работой, без дела не сидел. А где-то в середине дня приходил в хату обедать. О его скором появлении нетрудно было догадаться по тому, как мама перед этим часто отдергивала занавеску на выходившем во двор окне и выглядывала в него. Отец входил шумно, на какое-то время задерживался в сенях, чтобы вытереть ноги или разуться, если во дворе было совсем уж слякотно, и приветствовал всех находившихся в горнице своим обычным “Ну, как вы тут без меня, всё у вас в порядке?” Затем подходил к маме, гладил её по голове или прикасался к ней своим лицом. Часто, обращаясь ко мне, командовал: “Тащи-ка, сынок, сюда свои новые ботинки!” Я знал, к чему он клонит, бежал в детскую, приносил оттуда купленные мне на ярмарке ботинки с твёрдыми “кожаными на гвоздях” каблуками и начинал обуваться. Отец в это время укладывался животом вниз на стоявший тут же прочный деревянный диван, а я, обувшись, залезал к нему на широкую спину и начинал ходить по ней, держась за высокую спинку дивана и выделывая каблуками всякие “выкрутасы”, как будто старался продавить в отцовой спине лунки. А он громко кряхтел при этом от удовольствия и только подзадоривал меня, чтобы я не жалел его и еще больше старался. Процедура эта длилась обычно до тех пор, пока я не выбивался из сил. А отцу хоть бы что – для него это была обычная зарядка, разминка мышц. Затем отец вставал, умывался под висевшим в сенях “рукомойником” и все шли в столовую обедать.
Обедали, как правило, всей семьей вместе, бабке не нравилось, когда кто-нибудь ел отдельно - раньше, чем все остальные, или позже: «Ишь, какой барин выискался, подавай ему отдельно», ворчала она, если такое случалось. Исключение из этого правила делалось только в том случае, если у нас бывали гости. Детей тогда кормили отдельно, обычно на кухне.
В столовой стоял большой стол, накрытый клеенкой, во главе которого, рядом со “святым углом”, где висели иконы и лампада, стояли два тяжелых деревянных стула для деда и бабки. Вдоль одной из длинных сторон стола - прочная деревянная скамья, на ней усаживались дети – поближе к деду, чтобы он, “в случае необходимости”, мог, не вставая с места, дотянуться до каждого из нас своей ложкой. На других местах вокруг стола стояли табуретки для взрослых. По краям стола были расставлены керамические и эмалированные миски, а на середине лежала куча деревянных раскрашенных лаком ложек, из которых каждый мог выбирать себе по вкусу. Мы, дети, спешили выбрать ложки “покрасивее” - маленькие, аккуратно сделанные и с более яркой окраской, - из-за чего вступали иногда даже в споры. Взрослые тоже громко разговаривали между собой, поэтому в столовой было шумно и весело. Но это только до тех пор, пока не появлялись из своей комнаты дед с бабкой: при них смех и громкие разговоры сразу же прекращались, они не любили этого и считали, что “пищу господнюю” надо принимать молча.
Усевшись на свой стул, дед брал лежавшую перед ним буханку ржаного хлеба, делал на ней ножом крест и разрезал на большие куски – “большой ломоть рот не дерёт,” - оделяя ими каждого из сидевших за столом. В это время кухарка ставила перед бабкой огромную кастрюлю с борщом или каким-либо другим супом, и та разливала его поварёшкой в подносимые ей миски. Детям наливалось в последнюю очередь. Но никто не начинал есть до тех пор, пока дед не произнесет короткую молитву – я уже забыл слова этой молитвы, но смысл её помню, он сводился к выражению благодарности богу, даровавшему нам хлеб насущный. Ели молча, слышен был только стук ложек о миски и чавканье. Второе блюдо накладывалось в те же миски, и если кто-либо не успевал к этому времени доесть первое, приходилось делать это вместе со вторым. Вставали из-за стола тоже лишь после деда с бабкой, не раньше.
Характерно, что никаких вилок, а тем более салфеток к столу не полагалось – это считалось, видимо, излишеством. Они появлялись лишь при гостях или в том случае, когда на хутор приезжали учившиеся в Новочеркасске и Ейске наши дядья, младшие братья отца, Максим и Михаил: их, “наших учёных”, бабка стеснялась и, видимо, опасалась какой-либо критики с их стороны.
И еще одно запомнившееся событие из тех же, примерно, времён. В один из дней долгого кубанского лета, когда всё население хутора находилось на току – молотили хлеб арендованной паровой молотилкой, – прискакал туда верхом на лошади незнакомый парень и, размахивая какой-то бумагой, неистово кричал: война, война! Дед, отец и еще кто-то подошли к нему, о чем-то переговорили, и он умчался дальше. Молотилка вдруг остановилась сама по себе, как будто в ней сломалось что-то очень важное, без чего она не могла работать, а все находившиеся на току взрослые потянулись к деду с отцом, и начались оживленные расспросы и обсуждения. И тут же послышался громкий плач нескольких женщин, сопровождаемый непонятными мне причитаниями, будто у них случилось какое-то большое непоправимое горе. Такое доводилось мне слышать только на чьих-нибудь похоронах, куда часто брала меня с собой бабушка. Люди медленно расходились кто куда, и вели себя по-разному: одни молчали, другие разговаривали громко и, казалось, кому-то угрожали, кого-то ругали, критиковали. А молотилка так и не возобновила в тот день свою работу: некому было на ней работать, почти все мужики были пьяные. Да и бабы от них не отставали. Но вот почему люди вели себя так – то ли от радости, то ли от горя – мне, пятилетнему пацану, было тогда не понятно. Так запомнилось мне начало первой мировой войны.
Отца мобилизовали не сразу, давали, видимо, отсрочку то ли по семейным обстоятельствам – всё же основной кормилец четверых детей и старых родителей, - то ли по возрасту. Но, спустя какое-то время, где-то в 1916-м году, дошла очередь и до таких, как он и его закадычный друг Семён Хлевовой, наш ближайший сосед. Призвали их в обоз и наказали явиться в назначенное время на сборный пункт полностью снаряженными: с запряженной в новую бричку парой хороших лошадей и с необходимым для обозной службы набором принадлежностей – лопата, трос, лом, ведро, верёвки и прочее, что перечислялось в полученном предписании. И всё это, разумеется, за свой счет, без какой-либо компенсации со стороны властей. 
Снаряжали отца на войну всем хутором – женщины подбирали одежду и бельё на любую погоду и готовили впрок «непортящуюся» еду, а мужики занимались в основном техническим оснащением. Над новой бричкой, «поставленной» на прочные колёса с толстенными железными шинами, соорудили брезентовый шатер, по типу цыганских, и покрасили всё это «защитного цвета» краской с замысловатым камуфляжем. Выглядела кибитка очень внушительно и красиво, особенно нравилась нам, детям: как только краска подсохла, мы оттуда не вылезали, хотя это и мешало взрослым укладывать в неё вещи. Всё это время мама наша ходила грустная и с заплаканными глазами. А когда отец с заехавшим за ним Семёном Хлевовым тронулись в своих кибитках с нашего двора, поднялся такой невообразимый плач, как будто прощались с ними навсегда. Ревели все женщины, включая нашу девятилетнюю сестру Нину.

А весной 1918-го года на нас свалилась по-настоящему большая беда: умерла наша мама, от испанки - свирепствовавшей в те годы на Кубани какой-то непонятной даже врачам разновидности вирусного гриппа. В солнечные пасхальные дни, когда все дети играли во дворе в «крашанки» (крашеные яйца), забежавшая зачем-то в хату сестра Нина выскочила вскоре оттуда с истерическим плачем и бросилась обнимать нас, сообщая что-то непонятное из-за душивших её слёз, но, по-видимому, очень важное, а то из-за чего бы ей так убиваться. Потом мы все-таки поняли, что умерла мама и что мы стали вдруг сиротами. Правда, не все мы восприняли это печальное известие одинаково: сестра тряслась в истерике - она-то уже понимала, что это означало для нас, детей, ей ведь шёл тогда одиннадцатый год, - я тоже, помнится, был потрясен этим известием, хотя и не в такой степени, чтобы тут же разреветься, а малыши, Шура и Павел – шести и четырех лет соответственно – так те, прекратив на некоторое время игру из-за непонятного сестриного плача, вскоре снова возобновили её. Похоже было, что случившееся до их сознания еще не дошло. Да и мне, восьмилетнему пацану, признаюсь, не всё показалось понятным: в моей голове никак не укладывалось, чтобы наша единственная мама, в которой я души не чаял и которую считал самой лучшей из всех мам, чтобы её вдруг не стало. Это представлялось мне совершенно невероятным.
Отца с нами в то время не было, он был всё еще «в солдатах». Его младшие братья учились - Максим в Новочеркасском политехническом институте, а Михаил в Ейске, в Реальном училище. Дома же были, кроме нас, детей, только дед с бабкой, родители отца. Смерть невестки они восприняли, насколько мне помнится, по-своему, по-крестьянски – прежде всего как потерю рабочих рук: ведь на них, особенно на бабку, ложилась теперь вся забота о нас, сиротах. Дед ходил хмурый и ни с кем не разговаривал, а по выражению бабкиного лица трудно было даже предположить что-либо о её переживаниях. Она, правда, никогда не жаловала невестку своей любовью и даже как-то ревновала её к отцу, ей очень не нравилось, когда тот обращался с мамой нежно или просто ласково.
Осознанно и от этого особенно остро я почувствовал утрату мамы несколько позже, когда на ее похороны съехались родные, друзья и знакомые, и почти каждый из них считал своим долгом подойти к нам, детям, с соболезнованием примерно в таких словах: как же вы теперь будете жить, бедные сиротки, кто же будет вас жалеть. И вот тут-то мне по-настоящему становилось не по себе, я начинал сам жалеть себя, как обреченного, и готов был расплакаться и убежать куда-нибудь подальше от людей, спрятаться. Но нельзя было, велено стоять на виду у всех, так было положено. То же повторялось и на последующих поминках по случаю девяти, а затем и сорока дней.
Вернувшийся с фронта уже вдовцом, отец тяжело переживал смерть мамы и часто, глядя с грустью на нас, детей, не в состоянии был удерживать непрошеные слёзы, и тут же быстро уходил куда-нибудь – не то стеснялся «неположенного» проявления слабости, не то не хотел расстраивать свою матушку: она тут же «надувала» губы и демонстративно отворачивалась.

Жили мы тогда на степном хуторе, на Кубани, в семи или восьми верстах от казачьей станицы Ольгинской и, примерно, в ста двадцати верстах от областного центра, города Екатеринодара, подаренного казакам императрицей Екатериной Второй за их заслуги перед отечеством. После установления на Кубани советской власти город был переименован в Краснодар.
Хутор наш выглядел, прямо скажу, неказисто: глинобитные, из самодельного самана, или деревянные сооружения, крытые камышом или соломой. Только жилые помещения - хата и стоявшая на отшибе кухня - были покрыты черепицей, да еще слесарная мастерская и "кузня" - по противопожарным соображениям - ржавой жестью. Особняком стоял рубленный из толстых брусьев амбар, крытый оцинкованным железом. Все сооружения, включая конюшню и птичий двор, располагались по кругу, образуя собой жилой двор. Помещения для рогатого скота, овец и свиней, из-за их неприятного запаха, размещались несколько в стороне, но рядом с двором, и тоже были сооружены из самана с камышовым или соломенным покрытием. Недалеко от двора, за конюшней, находился огород, где выращивались самые различные овощи, произраставшие на Кубани, включая гарбузы (тыквы), кавуны (арбузы) и дыни, хотя для этого вида овощей имелись еще и отдельные, довольно обширные участки, бахчи. 
Весь двор был покрыт, как зеленым ковром, особым сортом устойчивой низкорослой травы - шпарышем, на котором в летнее время приятно было поваляться, а то и вздремнуть где-нибудь в тенёчке.

Непосредственно перед Октябрьской революцией семья наша, как рассказывали взрослые, жила, по тогдашним кубанским меркам, неплохо. В роскоши мы не купались и излишеств себе не позволяли, а многого даже явно не хватало, но не голодали, нужды большой, особенно в еде и одежде, не испытывали, а это главное. У нас было с полдюжины лошадей, включая «стригунов» - подростков, которых еще в работу не впрягали, - и пары две волов - мы называли их быками, - четыре или пять дойных коров и столько же свиней, с десяток овец, а также много кроликов и разной домашней птицы: гусей, уток, кур, индеек и даже цесарок. Так что вся основная продукция для пропитания была у нас своя, под ногами. 
Собственной земли было у нас немного, но дед арендовал у какого-то землевладельца - я даже фамилию его запомнил, Алахвердов, - около ста десятин пахотной земли под зерновые культуры, кукурузу, бахчи и сенокосы. А запомнил я эту фамилию, видимо, потому, что когда ожидали приезда на хутор Алахвердова, то вся дворня, особенно дед с бабкой, очень уж старательно готовились к приему этого важного гостя - ну как же, благодетель, а то еще и арендную плату повысит, если не будет оказан надлежащий прием. Дед по этому случаю даже затевал самогонку, чтобы угостить гостя "первачом". А меня привлекал к себе в помощники - следить за "агрегатом", когда сам он напробуется и уснет тут же на сеновале.
И хотя на фоне станичных хлеборобов-казаков хуторяне жили значительно лучше, и их можно было запросто причислить к кулакам, до "раскулачивания", однако, дело не дошло. Причин, как мне теперь представляется, было несколько. Во-первых, советская власть на Кубани была установлена значительно позже, чем на остальной части России. А когда это произошло, то оказалось, что "раскулачивать" хуторян не было никакого смысла - они стали, по сути дела, главным источником пропитания новой власти: к ним применяли самую жесткую продразверстку - забирали всё продовольственное и кормовое зерно, оставляя хуторянам лишь такое количество, какое необходимо было, по мнению экспроприаторов, для пропитания семьи и для нового посева. Так же поступали и с мукой, крупами и овощами. Потом добрались и до тягловой силы, реквизировали лучших лошадей и быков. Не избежали этой участи и коровы, свиньи и овцы. Зачем же было "раскулачивать" хуторян, они ведь поднатужатся и снова засеют свои нивы и огороды - и опять можно будет "подоить" их как следует. И не "раскулачивали". Только у наших соседей, Лохвицких, полностью отобрали хутор и устроили там "показательную коммуну": очень уж понравился устроителям новой жизни внушительный кирпичный дом белого цвета, утопающий в огромном фруктовом саду с песочными дорожками и разбросанными вдоль них покрашенными деревянными скамьями и цветочными клумбами - ну что еще нужно было для "показательной коммуны"? Можно сказать, "на ходу" - отбирай и заводи новую жизнь. И отобрали, и завели. А такие "глинобитные" хутора, как у Сафоновых, Котляров и Педуновых - без садов и цветочных клумб для этих целей не подходили. Вот и оставили нас в покое.
А вскоре заменили продразверстку продовольственным налогом, что намного ограничило аппетиты продразверстчиков, и хуторянам полегчало. А уж когда объявили новую экономическую политику (НЭП) - тут уж никак нельзя было "раскулачивать", стали даже поощрять развитие крупных частных хозяйств, с тракторами и другой сельскохозяйственной механизацией, и даже с наёмной рабочей силой. Сам процесс "сплошной коллективизации" с сопровождавшим его "раскулачиванием" был как бы отодвинут «на потом», ближе к тридцатым годам. Но хуторяне к этому времени были уже основательно подорваны в экономическом отношении, а главное - не верили, что НЭП будет продолжаться долго, считали, вот окрепнет советская власть как следует и снова начнется наступление на мужика, в первую очередь, конечно, на хуторского. И хутора начали постепенно разваливаться, самоликвидироваться. Так получилось и с нашим хутором: к 1930-му году все из него разбрелись кто куда, а хутор бросили на произвол судьбы – там уже практически ничего ценного не оставалось, кроме пустых, когда-то необходимых, жилых и хозяйственных построек. На этом и закончилась история нашего хутора, где я провел всё своё детство, до четырнадцати лет. По-видимому, это и была моя Родина, вернее, её начало - плохая ли, хорошая, но из моего сердца, из моей памяти её не выбросишь. Да я никогда и не стремился к этому.

Таких, как наша семья, переселенцев на кубанские земли казаки считали «иногородними», то есть людьми иного рода. На слух же это воспринималось как «люди из другого города», а в разговорной речи называли нас более упрощенно – «городовиками», а иногда, чаще всего за глаза, «кацапами», явно подчеркивая этим своё сословное превосходство.
С казаками, именовавшими себя «к о з а к а м и », - с ударением на предпоследнем слоге – «городовики» жили дружно, не враждовали и легко воспринимали многие из их обычаев, особенно своеобразный, красочный кубанский говор, являвший собой некую смесь украинского языка с русским. Мы, дети, разговаривали только на этом, кубанском диалекте, несмотря на то, что старшие в нашей семье разговаривали преимущественно на русском. Остаточные признаки этого говора с характерным для него «гыканьем» и «шоканьем» сохранились в нашей разговорной речи на всю жизнь, хотя у каждого из нас, давно расставшихся с Кубанью, имелись все возможности полностью избавиться от этих рудиментов. А зачем? Я лично и не стремился к этому, несмотря на частые подшучивания моих коллег по работе и учебе над моим «хохлацким» произношением.
В нашей семье, так же, видимо, как и во многих других крестьянских семьях на Кубани, сложился неписаный порядок: всем детям продолжать свое ученье после средней школы - в пределах семилетки - было невозможно, кому-то надо было оставаться и на хозяйстве, работать. Жребий этот выпал на долю нашего отца, как самого старшего и покладистого - не знаю уж, с его ли согласия или по воле деда, но так получилось. А два его младших брата были отпущены на учебу, для получения высшего, а вернее специального образования. Отца же с его церковно-приходским "дипломом" быстренько женили, чтобы в доме появилась помощница бабке, и возложили на него основную тяжесть по ведению хозяйства и размножению семьи, что также было немаловажно для крестьянского хозяйства. А народилось нас аж семеро. Трое, правда, умерло вскоре после рождения, а оставшиеся четверо выжили, "вышли в люди" и дожили - кто до преклонного возраста, а кто и до глубокой старости.

Отец наш был настоящим крестьянским тружеником: сильным, выносливым, терпимым ко всякого рода невзгодам и напастям, простым и непритязательным. А главное - очень трудолюбивым. Я не помню его ничего не делающим, он всегда был чем-то занят либо в поле, либо на скотном дворе, либо в кузнице. Днем приходил домой только обедать и без дневного сна уходил снова, хотя вставал утром рано. С хуторянами-соседями жил в ладу, не ссорился, а с ближайшими, такими, как братья Хлевовые, находился в большой дружбе, пользуясь и с их стороны полной взаимностью. К нам, детям, относился хорошо, возможно несколько суховато, но в том, что он любил нас, сомневаться не приходится. Любил своей особой любовью, по-мужски, без показной ласки и сюсюканья. Разговаривал с нами как со взрослыми и был предельно справедлив при разборе наших шалостей и ссор. Зря никого не наказывал, но и виновному поблажки не делал, полагая, видимо, что никакой неблаговидный проступок, а тем более совершенный преднамеренно, не должен оставаться безнаказанным. Каждый получал своё: кто "стоянием в углу" или на коленях, а кто просьбой о прощении - в зависимости от проступка. А уж нам с сестрой, как старшим, приговоры выносились посерьезнее. Впрочем, и сестре делалась часто "скидка" - ведь она у нас была одна. Только мне никакой амнистии не полагалось, приходилось расплачиваться сполна: нередко попадало ремнем по тому месту, где начинаются ноги - у отца для этой "воспитательной" цели даже была специальная "треххвостка" из сыромятной кожи. А иногда применялась, как теперь говорят, трудовая терапия: почистить и помыть сапоги отца или деда, попасти овец или гусей в течение дня или нескольких часов, в зависимости от тяжести вины. А эта худоба, как мне казалось, была на редкость вредной и непоседливой, так и норовила забраться в какую-либо запретную зону, чаще всего в огород. Гуси же как будто знали, что их опекает проштрафившийся человечек, и старались еще пощипать его. Так что оброк этот был не таким уж легким, не говоря уже о том, что само по себе такое наказание носило позорный характер - должность пастуха в те годы была на Кубани не в чести.
Под стать отцу была и наша мама: тихая, скромная и безропотная труженица. Всё время занималась нами, детьми, ведь четверо на одних руках. Как я её помню, она всегда кого-то «нянчила» - то Шурку, то Павла, не слезавших с ее рук. Кстати, Павло сосал мать чуть ли не до двухлетнего возраста, никак она не могла "отлучить" его от груди. Он поест за столом вместе с нами и тут же лезет к матери за молочком, закусить. Вообще Павло никогда не страдал отсутствием аппетита, любил поесть, особенно в летнее время, когда поспевали на бахче дыни, арбузы и кукуруза. Тут уж он никакого режима не придерживался, ел, как говорится, "от пуза". И рубаха его на животе была как железная от засохшего на ней арбузного и дынного сока. 
Но продолжу о матери. Она была, как потом нам говорили, - мы, дети, тогда еще не разбирались в этом - настоящей русской красавицей: высокая, стройная с двумя длинными русыми косами до пояса, и довольно симпатичная лицом. Но всегда, даже я это помню, с какой-то грустинкой или робостью перед чем-то или кем-то. Думается, что отца она немножко побаивалась. Детей любила беззаветно, постоянно ласкала нас, играла с нами, причесывала и все приговаривала, какие мы у нее красивые и симпатичные, за что бабка обязательно выговаривала ей – дескать, портишь детей излишними похвалами. Иногда бывала заплаканной, а по какой причине - мне не известно. Поговаривали "длинные языки" позже, что вроде от отца ей частенько попадало, что он даже поколачивал её за то, что на неё заглядывались молодые мужчины - да и как не заглядеться на такую молодицу! А она-то тут при чём? Странная логика. Но бабка, видя ее слезы, не упускала случая сказать: "У тебя, Катерина, глаза на мокром месте, потому и плачешь. А если ни в чем не виновата, то и тут нечего обижаться - прими это впрок, зачтется, бог все видит". Вот так. Похоже, что тут не обходилось без свекрови, она, видимо, и подзуживала отца на такую профилактику. А он, с его покладистым характером, во многом слушался свою матушку.
Родом наша мама была из бедной крестьянской семьи Новодворских, тоже живших на Кубани. Почему-то родители отца, бабка с дедом Сафоновы, недолюбливали эту семью и редко с ними встречались - то ли из-за их предельной бедности, то ли из-за того, что мама, выходя замуж, принесла с собой очень уж скромное приданое – всего две овцы и теленка, о чем бабка не упускала возможности напоминать ей. И делала это с какой-то особой, присущей ей, язвительностью, хотя и пыталась придать своим высказываниям внешне шутливый характер. Мама всегда после этого ходила заплаканной. Мне хорошо запомнилось всё это. 
Мы же, дети, души не чаяли в стариках Новодворских, особенно любили деда, Ефима Григорьевича, крупного мужчину поморского типа с рыжей окладистой бородой. Они были очень гостеприимными и нас, своих внуков, любили и баловали. Дед Ефим много курил, и ради экономии спичек пользовался допотопным огнивом, так называемым "крысалом": высекал искры из специального кремня скользящим ударом по нему небольшой стальной пластинкой. Попадавшие на придерживаемый поблизости легко воспламеняемый шнур, трут, искры зажигали его. Операция эта довольно сложная и к ней не сразу можно было приноровиться, но мне всё это очень нравилось. И я неоднократно просил деда Ефима подарить мне "крысало", на что он отвечал: "Сейчас оно нужно мне самому, а вот когда помру, я тебе обязательно его оставлю". Но меня такая неопределенность не устраивала, и я продолжал допытываться, когда он собирается помирать. Дед говорил обычно: "Скоро, скоро, внучек, потерпи еще немного". И не подвел меня, сдержал свое слово: спустя недолгое время простудился, слег и ушел в мир иной. Непосредственно перед его кончиной я с сестрой и мамой вместе с другими его близкими стоял у постели деда и ждал. Не успел дед испустить последний вздох - а я узнал об этом по начавшимся рыданиям взрослых - как я тут же, перемахнув через еще теплый труп деда, бросился к его жилетке, висевшей в глубине спальни на стене, и извлек из ее кармана завещанное мне "крысало". И уже не расставался с ним, сидел во дворе на завалинке и добывал огонь. А все остальное отошло у меня как бы на второй план. Такова суровая действительность. Но сделаем скидку на возраст: тогда мне было не больше шести лет.

Прошло около полугода, как мы лишились матери, и мы узнали печальную новость: отец вроде бы собирается привезти к нам в дом мачеху. Новость эту принесла нам, заливаясь слезами, наша сестрица Нина, услышавшая случайно разговор взрослых о том, что отцу надо поскорее снова жениться, так как бабке одной трудно управляться с семьей в десять человек, особенно с детьми. И отец как будто не возражает против женитьбы. Весть эта страшно огорчила всех нас, детей. Из сказок мы ведь знали, что представляют собой мачехи, они бывают только плохими и злыми. А зачем это было нам, с нас хватало и одной бабки. Она хоть и не мачеха, но была очень вредная и не любила нас - так мы рассуждали тогда нашими детскими головенками. Хотели идти к отцу и просить его, чтобы он не женился и подождал до тех пор, пока мы вырастем. Но побоялись, как бы он не рассердился и не выпорол нас за то, что мы вмешиваемся в дела взрослых. Решили положиться на судьбу, бессознательно, конечно. Но исподволь готовились к тому, как нам вести борьбу с мачехой, если она окажется очень уж вредной. А что она будет вредной, в этом мы не сомневались - какой же еще быть мачехе? Но если уж очень...
А судьба тем временем плела свой сценарий.
На Кубани в то время существовал своеобразный ритуал выбора невест и сватовства к ним. Он заслуживает того, чтобы о нем рассказать несколько подробнее. Вначале намечался круг семей, где могли водиться подходящие невесты. Затем претендент в женихи со своим дружком или дружками наносил поочередно визиты этим семьям под каким-либо предлогом, а то и без предлога: дескать, ехали мимо и решили завернуть к хорошим людям, посмотреть, как они живут, проведать, да и себя показать. Ну какой же тут порядочный человек устоит и не примет гостей, даже незваных? Разумеется, что будущий жених должен выглядеть что называется "с иголочки": подстрижен-побрит, причесан и в лучшем своем наряде, чтобы его сразу заметили и отличили от дружков. А то ведь, случалось, и так - привезут на смотрины одного, а невесте и ее родным приглянется больше другой, кто-либо из дружков. И остается жених "при своих". Транспортные средства - бричка или сани, в зависимости от сезона - должны быть тоже самыми лучшими из наличия, не говоря уже о лошадях. Визитеры, как правило, прихватывали с собой четверть водки или самогона.
Растроганные хозяева приглашают нежданных гостей в дом, где и начинается беседа о том, о сём, но только не по существу вопроса, из-за которого пожаловали гости, обе стороны продолжают какое-то время "темнить", но недолго. Хозяева начинают гоношиться с самоварчиком, а гости тащат на стол прихваченную из дому выпивку. Тут уже стол начинает обрастать всякого рода солениями и прочей снедью. В комнате появляются нарядные кандидатки в невесты, старающиеся уделить внимание гостям, ухаживать за ними. А те, в свою очередь, стараются получше рассмотреть хозяйских дочек и как-то завязать с ними разговор, чтобы не получилось какой-нибудь "осечки", как в том анекдоте: "Каварер, каварер у нас пор прогорер". Содержимое бутыли быстро уменьшается, а разговор становится более оживленным и раскованным. Как бы между прочим и ненароком кто-либо обмолвится о "купце" и о "товаре", но дальше этого тема эта на данном этапе не развивается, считается преждевременным. Просидев положенное приличием время, гости благодарят хозяев за радушный прием, прощаются и уезжают. Но самая интересная часть визита остается пока впереди.
Как только хозяйское подворье скрывается из вида, повозка останавливается, и начинаются лихорадочные поиски в набросанном в повозку сене откровенного ответа хозяев на визит. Если обнаруживается в повозке тыква - а на Кубани этот овощ называется гарбузом - это означает: вы, как жених, нам не подходите, поищите себе невесту в другом месте. Это называлось "Пидложить гарбуза!" Ну, а если гарбуза в повозке не оказывалось, то надо было понимать так: вы нам понравились, теперь дело за вами. Иными словами, если и жениху невеста "показалась", то можно засылать сватов для конкретных переговоров. Вот, примерно, так выглядела в те годы процедура выбора невесты на Кубани.

В случае с нашим отцом дело обстояло так. Дружком отца по выбору невесты вызвался быть дядя Ваня, брат покойной матери. Время было зимнее, и в "экспедицию" отправились на хороших легковых санях, запряженных парою рысаков в новой, разукрашенной всякими побрякушками, сбруе. Решили сначала "исследовать" хутора своего района. Не знаю почему, но на поиски в станицу наших претендентов на хорошую и надежную подругу жизни для нашего отца почему-то не тянуло, хуторская обстановка представлялась им то ли более знакомой, то ли более обещающей – ведь не всякая станичная молодуха легко согласится забиваться на хутор, это они понимали.
Первые их визиты положительных результатов не дали, хотя принимали их везде хорошо - ведь Федора Яковлевича во всей округе знали, как рачительного, крепкого хозяина и примерного трезвого труженика - а при отъезде все-таки "подкладывали гарбуза". Оно и понятно - ну какая молодая женщина, тем более девушка, согласится пойти в семью из десяти человек, в том числе четверо пасынков! На это могла отважиться разве что совсем потерявшая в себя веру женщина или такая, которой почему-то и дома сидеть было не сладко. Приехали с «гарбузами» и с последующих визитов - всюду один и тот же обескураживающий ответ, хотя жених в его 33 года по всем статьям был, что называется, на высоте: и с виду хорош, и характером покладист, и в материальном отношении не пустышка.
И решили наши «кладоискатели» попытать счастья у последнего причала - отправиться к известному в округе хуторянину-бедняку, Сидору Фомичу Вовку, у которого кроме крытой соломой саманной хаты и не приносящей ощутимого дохода полуразрушенной ветряной мельницы ничего в хозяйстве не было, если не считать множества кур, индеек и гусей, А женился этот Сидор Фомич, по слухам, не менее пяти или шести раз. Но жены у него почему-то вскоре умирали, оставляя ему в наследство одного-двух, а то и больше ребенка, в основном девчонок. Так что скопилось у него невест различных возрастов не меньше дюжины. Надо отдать Сидору Фомичу должное - держал он своих детей в «ежовых рукавицах» - все были на редкость скромными и трудолюбивыми. Девчонки были, правда, как на подбор, некрасивыми, хотя и от разных матерей - могла бы хоть часть из них уродиться не похожими на отца, так нет. А сам Вовк красотой лица не отличался, хотя росту был высокого, поджарист и внешне чем-то напоминал гоголевского Остапа из «Тараса Бульбы». Дед его, как рассказывал сам Сидор Фомич, был запорожским казаком, во время какой-то войны попал в плен к туркам, долго жил там, женился на турчанке и привез ее домой - от них и пошло поголовье "вовчат".
Встретил наших женихов Сидор Фомич с пониманием: сразу же выставил напоказ весь свой "товар" - выбирай любую, какая понравится. И не "темнил", вел разговор по-деловому: представлял своих взрослых дочерей по очереди, рассказывал, что каждая из них знает, какой овладела грамотой, что умеет делать и особо останавливался на их наиболее характерных особенностях - трудолюбии, сообразительности, добросовестности и даже на их склонности к какому-либо виду искусства. Похоже было, что Сидор Фомич не собирался никого обманывать и "продавать кота в мешке". И наши, поощренные таким подходом к делу самого хозяина, подробно расспрашивали, не стесняясь, о том, что не вполне прояснил отец. Короче говоря, только в рот не заглядывали и зубы не считали, как это водится обычно при покупке лошадей. Из всех невест самой подходящей на роль младшей хозяйки большого дома показалась нашим "купцам" чернявая, сообразительная и шустрая Нюра. На ней и решили остановиться.
Когда же, отъезжая, жених со своим дружком садились в сани, на них набросилась злая хозяйская собачонка, и чем дальше, тем больше распалялась, до хрипоты. А под конец совсем озверела и, уцепившись за свисавший из саней рукав тулупа, оторвала его напрочь. Казалось бы, что и хозяева, и гости должны были расстроиться от такого оборота дел, но ничего подобного не произошло. Наоборот, все были как будто приятно удивлены этим происшествием: оказывается, это являлось как бы предзнаменованием того, что хозяевам и гостям придется скоро породниться между собой. И дома дед с бабкой так же расценили эту примету.
Возвратились "кладоискатели" от Вовков окрылёнными и в хорошем настроении, довольные тем, что наконец-то, как им казалось, удалось решить проблему. А то совсем уж было приуныли - всё гарбузы да гарбузы, хоть на всю жизнь вдовцом оставайся. Теперь можно было подумать и о направлении к Сидору Фомичу сватов, которые обсудили бы все детали конкретно, включая и подготовку самой свадьбы. Даже перед нами, детьми, приоткрыли завесу секретности и посветили в то, что скоро папа женится и привезет нам новую маму, хотя мы давно уже всё знали и даже как-то смирились с этой неизбежностью.
Но всё получилось иначе: отец неожиданно заболел и слег. Вначале этому не придали большого значения - подумаешь, прихворнул, такое и раньше бывало. Пару деньков полежит, горяченького чайку с медом попьет и снова будет как огурчик. А состояние его между тем стало резко ухудшаться, поднялась температура. Пришлось пригласить фельдшера, и тот поставил диагноз: сыпной тиф, где-то заразился. Проболел отец с неделю или чуть больше и отдал богу душу. А присмотренная им невеста, Нюра, осталась «несосватанной вдовой». Но вдовствовать ей пришлось недолго: «дружок» отца, дядя Ваня, которому чернявая и расторопная Нюра тоже приглянулась, поехал вскоре после похорон отца к Сидору Фомичу, посватался к ней без особых церемоний и женился, сделав Нюру вместо мачехи нашей тётей. А жаль - мачеха из нее получилось бы не хуже родной матери, в чём я имел возможность убедиться и на Кубани, и в Москве, где спустя много лет мы снова встретились. Похоже, и тут бывают исключения из правил - мачехи, оказывается, могут попадаться и добрые. 

ДЕТСТВО – ОНО  И  ЕСТЬ  ДЕТСТВО...

Каким бы оно ни было – сытым и благополучным во всех отношениях или полуголодным и изобилующим всякого рода невзгодами – оно навсегда сохраняется в нашей памяти как самая счастливая пора в жизни. В самом деле, ведь в те наши ранние, беспечные годы никакого прошлого, обременяющего мысли и сердца большинства взрослых людей, у нас еще не было, мы жили только настоящим и будущим. А будущее, если мы иногда задумывались о нём, представлялось нам таким безоблачным, заманчивым и таящим в себе только хорошее и светлое, что мы без каких-либо колебаний, с полным доверием шли ему навстречу. Именно в эту «пору чудесную» в детском и юношеском воображении зарождаются самые, казалось бы, несбыточные проекты и фантазии...
В один из летних жарких дней сижу я в тенёчке за хатой и пытаюсь соорудить из дощечек кораблик, какой я видел на витрине магазина в станице Ольгинской. Туда возил меня недавно дед для сдачи попу Никону экзамена по Закону Божьему - без этого меня не принимали в станичную школу. Никто мне не мешал, а тут вдруг появляется после дневного сна дед. Зевая и почёсывая через расстёгнутый ворот рубахи грудь, долго смотрит на меня как-то испытывающе и затем спрашивает, прищурив глаз: "А это не ты ли, Митрий, нашел дорогу к моему чувалу с табаком?" "Ни, ны я, на шо вин мэни здався, ваш табак", поспешно отвечаю я, не дослушав даже до конца подробностей обвинения. "Воришка так торопился, что даже не успел завязать чувал, а пол до самой двери усеял табаком", продолжает дед. "Ни, то ны я". "Смотри, лупоглазый, поймаю - уши напрочь оторву". Но я продолжаю стоять на своем, пытаясь изобразить на лице обиду за незаслуженный навет. А где-то в подсознании промелькнул заходивший недавно к нам на хутор в поисках работы одноухий татарин: на вопрос деда, куда девалось его второе ухо, вместо которого чернела только дырочка, он ответил, что "отрезали еще в детстве за воровство". Нет, подумалось, надо быть поосторожнее... А дед всё наседает: "Ну, если не ты, так скажи кто". "Хиба ж я знаю - упираюсь я, теперь уже более решительно - може хто другый"…
Неприятный диалог между мной и дедом был прерван появившейся бабкой. Усевшись своей громоздкой тушей в специально изготовленный для неё массивный стул, она стала осматриваться вокруг, а наткнувшись на меня, тут же напустилась, не поинтересовавшись даже, над чем я тружусь: "Ты что же это, бездельник, так насорил тут, где люди отдыхают и едят? А ну-ка собери сейчас же все щепки и унеси в кабыцю. Ишь распустились как, управы на вас нету..." И довольная, видимо, принятой ею воспитательной мерой, начала опять озираться кругом в поисках нового объекта. "Аришка - окликнула она пробегавшую мимо няньку - чего шляешься без дела, поставь-ка самовар, а то скоро прийдуть наши работяги". "Зараз", выпалила Аришка, шустрая дивчина лет 16-ти, нанятая дедом из казачьей бедняцкой семьи, видимо, за гроши, а может и просто "за харчи" в помощь бабке после того, как умерла наша мама. И тут же быстро налила в огромный медный самовар воды и подожгла ловко заправленные в него щепки. 
Дым из трубы повалил в сторону сидевших в тени у стола деда с бабкой. "Что же ты делаешь, непутёвая, людей хочешь удушить? - завопила бабка - А ну убирайся со своим самоваром куды-нибудь в другое место". Аришка мигом сбросила самоварную трубу и утащила пудовый самовар на другую сторону хаты. А пока переносила - пламя в самоваре погасло и щепки только тлели. Но это не смутило расторопную дивчину: она одела на верхнюю часть самовара имевшийся у неё наготове какой-то старый сапог и начала раздувать им самовар, как кузнечным мехом. И щепки вновь загорелись пламенем. Процесс этот мне очень нравился, и Аришка нередко давала мне возможность подменять её в этом ответственном деле.
А вскоре появлялись и сами "работяги": дядя Сима - он обычно что-нибудь мастерил в слесарной или в кузнице, - и дядя Миша, "интеллигент", как мы, дети, называли его между собой. Он всегда занимался чем-либо чистеньким, грязную работу не любил, а то и просто сидел где-нибудь в холодке и читал. Это был бабкин любимчик, и она часто в порыве нежности называла его уменьшительным детским именем "Миня", что даже нам, малышам, казалось очень смешным и неуместным: такой здоровый парень и почему-то "Миня". А за ними следовал и Пантелеич, машинист паровой молотилки, купленной дедом на паях с соседями-хуторянами. Вот и вся компания к "барскому столу". К нему, правда, допускалась и наша сестра Нина - она хоть и была старше меня всего лишь на два года, но ей делали исключение: всё же в семье единственная девушка, можно сказать, будущая невеста. 
Нам же, пацанам, полудновать (полдничать) полагалось на стоявшей в стороне от хаты кухне, а вернее - в тенёчке около неё. Там за низким, ничем не покрытым простым столом собиралась своя компания: нас трое, кочегар "паровика" от молотилки, Костя, очень веселый и доброжелательный к нам парень, и пастушонок Ванюшка, лет двенадцати или тринадцати, давно уже прижившийся у нас на хуторе сирота - я даже не знаю, чей он был и как у нас оказался. Иногда к нам присоединялась и Аришка, если её отпускала бабка: та сама любила разливать чай и раскладывать каждому варенье или какое-либо домашнее печенье. Аришке, похоже было, нравилось наше общество, хотя Костя - большой мастер на всякие выдумки - часто подшучивал над нею, доводя её до слёз. Я лично не усматривал в таком отлучении нас от "барского стола" ничего обидного, меня наша компания вполне устраивала - тут мы чувствовали себя вполне раскованно и свободно, можно было и пошутить, и посмеяться вволю, и никто тебя не останавливал и не наказывал за это. За нашим кухонным столом было всегда весело, не хотелось даже расходиться.
Полудновали мы обычно "кисляком" (скисшим молоком) с хлебом или кавунами и дынями, а иногда гарбузовой (тыквенной) кашей с молоком. И никаких чаёв - это мы считали никчемной едой, если, конечно, не учитывать варенья и домашнего печенья. А иногда кухарка - наверное, всё же с разрешения бабки - баловала нас и закваской, напоминающей теперешнюю ряженку, только намного вкуснее и питательнее. Приготавливалась закваска из топлёного в русской печи "не женатого" (не обедненного сепаратором) молока в керамической макитре или в "глэчиках" (кувшинах), в верхней части которых образовывалась сочная и очень вкусная коричневая плёнка, "прыгарка", за которой мы, дети, всегда охотились - кто изловчится первым зачерпнуть её из стоявшей посредине стола общей миски. Павло и Ванюшка по свойственной им нерасторопности всегда "запаздывали", Костя не вмешивался в эту детскую возню и только подзуживал нас, и "победа" чаще всего оставалась за мной или Шуркой - он в этом деле изрядно наловчился и не уступал мне. Видимо, это и побудило меня учинить над соперником злую шутку. Договорившись с кухаркой - пожилой  женщиной, но неравнодушной к нашим детским забавам и розыгрышам, - я подсунул в кувшин с закваской вместо снятой "прыгарки" кусочек чистой тряпочки, похожий на неё по цвету. Когда кухарка вылила содержимое кувшина в общую миску Шурка поспешил завладеть "прыгаркой", засунул её в рот и стал старательно, с видимым удовольствием жевать, перекатывая от одной щеки к другой. А я, изобразив огорчение, исподволь наблюдал за ним, стараясь не упустить момента, когда он обнаружит подвох. Убедившись, что "прыгарка" не поддаётся обработке, Шурка вынул её изо рта, внимательно исследовал и с досадой отшвырнул. И тут же бросил в мою сторону: "Ладно, ты щэ пожалиишь - я тоби цёго ны забуду". Костя и вышедшая к нам кухарка хохотали больше всех, до колик в животе.

Став круглыми сиротами, мы, дети, оказались в полной зависимости от произвола нашей бабки, матери отца. Руку её мы почувствовали сразу же после смерти нашей мамы, беззаветно любившей нас и смотревшей на все наши невинные шалости и оплошности "сквозь пальцы". Но пока был жив вернувшийся с войны отец бабка, похоже, стеснялась его и вроде сдерживала себя в отношениях с нами. А теперь "распоясалась" вовсю и дала себе полную волю, что хотела, то и делала с нами, как говорится - она карала, она же и миловала. Только карала она чаще, чем миловала. И всё за какие-нибудь пустячные или неумышленные проступки: то кто-то ноги забыл на ночь помыть - мы ведь летом и весной, да и осенью до самых холодов бегали босиком, - то малыш "рыбы наловил", описался во сне, то нечаянно обмарал штанишки…
Спали мы, пацаны, в детской комнате на одной общей кровати и укрывались одним большим ватным одеялом, рассчитанным на все сезоны года. Так вот, когда мы уснем и видим уже третий сон, бабка перед тем, как идти спать, подходила к нашей кровати, отбрасывала внизу одеяло и смотрела, у кого из нас не были вымыты ноги, будила виновника и отправляла во двор к колодцу, где стояло огромное «буто» (чан) с водой, мыть ноги. Причем делала всё это с таким шумом, что и остальным, ни в чем не виноватым, было уже не до сна. Так что из-за одного страдали мы все, так сказать, круговая ответственность.
А часто бывало и так: придет утром будить нас и тут же проверяет, не "наловил ли кто рыбы". И если это с кем-либо случалось, а случалось это чаще всего в летнее время, когда мы без меры ели много арбузов и дынь, то бабка брала мокрую простынь и начинала хлестать ею провинившегося, норовя попасть по лицу. Чаще всего перепадало за это самому малому, Павлу, очень любившему кавуны и дыни и уничтожавшему их без счета самым примитивным образом, отчего его рубаха, многократно пропитанная засохшим сладким соком, отдувалась на животе как барабан, за что и прозвали его «Пузатым».
Примерно то же самое с его штанишками. Дети справляли свои естественные нужды во дворе - за хатой или за амбаром, где удавалось выбрать подходящее место. Павло по малости своей не всегда точно соблюдал "технологию" этой процедуры и часто измазывал штанишки. Бабка и тут не дремала: как заметит "прокол", сразу же стаскивает с него штаны и начинает хлестать ими ребенка, приговаривая, как шкодливому котенку, чтобы тот больше этого не делал, не шкодил.
Вполне естественно, что с нашей стороны предпринимались кое-какие меры для ослабления агрессивных наездов на нас со стороны бабки. С мытьем ног было проще всего - стали следить друг за другом сами и не допускать частых промашек. Со штанишками тоже придумали соответствующие меры защиты: порекомендовали Павлу перед отправлением большой нужды снимать с себя штаны и класть их рядом, а потом не забывать одевать их. Но вот последнее у него не всегда получалось: снять-то штаны он снимал, а одеть снова часто забывал. Так и бегал в одной рубахе, благо, что она была длинная, пока кто-нибудь не спросит: Павло, а ты что без штанов разгуливаешь, куда дел штаны? Тут Павло начинал вспоминать, где он в последний раз «приземлялся», и бежал за амбар или за хату, находил там свои штанцы и одевал их.
А вот с "рыбалкой" получился небольшой конфуз. Поскольку нам с Шуркой жалко было Павла, которому часто попадало от бабки за "рыбную ловлю", мы решили перед сном завязать ему "пунок" суровой ниткой таким образом, чтобы при необходимости можно было легко развязать его, потянув за один кончик нитки - обычной петлей. И спокойно улеглись спать, будучи уверенными, что наша хитрость четко сработает. Где-то ночью мы с Шуркой были разбужены плачущим Павлом. Он сидел на кровати и, корчась от боли, с испугом показывал на раздувшийся как шар свой "пунок". Он давно уже мучился, пытаясь развязать узелок, но только затянул его еще больше, потянув не за тот конец нитки. Так как в хате разговаривать было не безопасно - могла услышать бабка, - то мы вышли во двор, уселись на завалинке и начали пытаться развязать "гордиев узел", благо, ночь была лунная, всё видно. Но проклятый узелок никак не поддавался, очень уж крепко был затянут Павлом. Что мы только не предпринимали - и слюнили, и мылом натирали, я и зубами пытался как-то уцепиться за него - всё напрасно. А Павло, естественно, ревел от нестерпимой боли, хотя приходилось и тут сдерживаться, чтобы не привлечь внимания взрослых. Не помню уж каким приемом, но все же удалось избавиться от злополучного узелка и высвободить, наконец, нашего малого. И все вздохнули с облегчением.
Но что в этом эксперименте оказалось самым интересным, так это то, что с тех пор Павло полностью излечился от своей слабости, перестал "ловить рыбу"! Видимо, подействовала шоковая терапия. Вот и открытие в области медицины, хотя и случайное. Впрочем, если верить дошедшим до нас историческим легендам, случаю были обязаны некоторыми своими открытиями даже такие корифеи науки как Архимед и Ньютон.
В детстве нас редко кто из родных, кроме матери, называл ласкательными именами - Митя, Шура, Павлуша, все чаще - Митька, Шурка, Павло. И это отнюдь не потому, что к нам плохо относились или хотели как-то обидеть, унизить, нет, просто в наших краях было так принято. Большинство крестьянских детей, особенно в казачьих семьях, именовалось такими, упрощенными именами. Да мы и сами себя называли не иначе, и ничего обидного в этом не видели. Кроме того, у нас были еще и прозвища, часто служившие заменой нашим именам. Меня, например, прозвали почему-то "Лупоглазым", хотя глаза мои, насколько помнится, не были столь уж большими или выпученными. К Шуре прочно приклеилось прозвище "Косирченко" за то, что когда он задумывался, то прикрывал один глаз, а другим смотрел куда-то в сторону, как бы кося. Это прозвище мы с Павлом часто употребляли и будучи уже взрослыми, когда вели между собой речь о Шуре. Ну а Павла, как уже упоминалось, окрестили "Пузатым".
Не знаю, почему так получилось, но младших братьев мы с сестрой негласно поделили между собой: у Нины под опекой оказался Шурка, а я стал опекать Павла. И никому в обиду мы своих подопечных не давали, старались в меру своих сил и возможностей защищать их. И они, наши подопечные, это понимали и всегда, когда ущемлялись их интересы или кто-то обижал их, прибегали к нам за помощью.
Запомнился мне, как один из наших активных актов противодействия агрессии со стороны бабки, случай с её "приклеиванием". В столовой у каждого было свое определенное место. У бабки с дедом во главе стола стояли крепкие дубовые стулья безо всяких подстилок. И вот кто-то меня надоумил, а скорее всего я сам допёр до этого - где-то между обедом и ужином я намазал бабкин стул столярным клеем, который обладал свойством быстро застывать, но при нагреве, даже слабом, снова проявлял свою клейкость. Когда все собрались на ужин бабка уселась на свое место, клей под её дородной тушей - а весила она никак не меньше ста килограммов - вновь приобрел свои качества и прикрепил нашего "внутреннего врага" к стулу. А когда ужин закончился, и бабка попыталась подняться - стул повис на ней. Начались исследования и, конечно, виновного быстро обнаружили, тем более, что Шурка по своей трусости сразу же "раскололся" и выдал меня с головой. Дед тут же учинил мне расправу своим ремнем под аккомпанемент громко всхлипывавшей оскорбленной бабки.

Сестра Нина, будучи уже взрослой, часто вспоминала о том, какими отъявленными шалунами и проказниками были мы, её братья, в детстве. Причем обязательно подчеркивала, что главным закоперщиком в этих делах якобы являлся я, старшой. Возможно, что это так и было, но мне с теперешних далей наши шалости тех лет не кажутся чем-то чрезвычайным или чрезмерным по сравнению с обычными детскими забавами всех времен, если не считать, разумеется, некоторых из них, о которых я расскажу особо. А в своей общей массе наши детские проделки носили характер заурядной детской забавы. Ну, скажем, привязывали к хвосту нашей собачонки Розки какую-нибудь погремушку или пустую банку из-под селедки и начинали гонять ее по двору, а вслед за нами устремлялись с лаем и дворовые собаки, которых у нас всегда было очень много. И поднимался такой шум и гам, что даже куры и гуси разбегались со двора. Всё это представлялось нам очень забавным. Ну мы же не знали, что как раз в это время у деда с бабкой был послеобеденный отдых и они спали!
Или, например, подбрасывали в "кабыцю" (сложенную во дворе плиту), когда на ней кипятилось бельё перед стиркой, несколько винтовочных патронов - без пуль, конечно, мы их предусмотрительно заменяли колышками из дерева, чтобы никого не убило. И ждали с чисто познавательной целью, что из этого получится. Но кто же мог подумать, что взрыв окажется таким сильным, что кабыця не выдержит, а дижа (бак) с бельем перевернется на землю! Бывали, конечно, и трудно объяснимые бесцельные поступки, как, например, с тягалками. Тягалка - это сделанная из досок решетчатая платформа на двух колесах, приспособленная для перевозки копён скошенной пшеницы или сена. Так вот мы, пацаны, часто снимали с этих тягалок колеса и играли ими, угоняя иногда далеко от двора. Беда была бы не велика, если бы мы водружали эти колеса потом на место, откуда брали. Но мы часто забывали их там, где играли, на холмах, что примерно с полкилометра от хутора. А когда обнаруживалась пропажа колес, то "следствие", естественно, выходило на нас, и начинался допрос со всеми вытекающими из этого последствиями. 
Все эти проделки не оставались безнаказанными, иначе нарушалась бы вся система домашнего воспитания. Со временем, будучи уже взрослым, я все больше стал склоняться к тому, что устраиваемые нам, детям, наказания, в том числе и такие, как порка ремнем, учинялись отнюдь не из-за жестокости наказывавших - а ими были в основном наши отец и дед, - а из-за их любви к нам: им очень хотелось, чтобы мы стали "порядочными" людьми. Но делали они это по-своему, как умели и как это казалось им правильным. Тут уж ничего не попишешь. Но они - я в этом уверен - старались от чистого сердца воспитать нас. А в него, в это воспитание, обязательными компонентами входили: простое стояние в углу или с поднятой одной рукой, стояние на коленях, трудовая повинность в самом широком диапазоне, включая перевод на какое-то время в пастухи, а то и потчевание ремешком - в зависимости от серьезности вины. И, конечно, лишение провинившегося очередной выдачи каких-либо гостинцев. Прерогатива последнего вида наказания была полностью монополизирована бабкой. У нее всегда были в запасе какие-либо сладости или фрукты, которыми сама она угощалась постоянно, как мы говорили, "исподтишка", а нам, детям, выдавала лишь в качестве поощрения. Помнится, была у нее в запасе какая-то сушеная ягода, напоминавшая по форме и размерам косточку маслины. Очень вкусная, и нам нравилась. Называли её почему-то хурмой, хотя сейчас я не уверен, что это было правильным названием. С этой ягодой был связан один забавный эпизод. Но прежде, чем рассказать о нем, придется хоть немного охарактеризовать его участников - моих братьев.
Начну с Шурки. Он, еще будучи пацаном, проявил себя большим умельцем ко всякого рода коммерческой деятельности: любил и умел у кого-нибудь что-то выгодно перекупить, а то и просто выманить, отличался склонностью к бережливости, граничившей со скопидомством, к накоплению денег, какими бы малыми они ни были, часто отказывал себе в удовольствиях ради того, чтобы сберечь впрок лишние гостинец или копейку. И потом этими средствами норовил поставить в зависимость от себя своих братьев или сверстников, что ему, надо признать, нередко удавалось. На хуторе у него в разных местах, начиная от конюшни и скотного двора и кончая курятником, чердаком над хатой и сеновалом, были одному ему известные потайные места - "хововни", - где он прятал (ховав, по-кубански) и хранил все свои cбережения, "богатства". Он, видимо, уже в те свои ранние годы соображал, что складывать яйца в одну корзину не следует, рискованно, можно сразу всего лишиться.
Были у нас в ходу в те годы своеобразные стоимостные эквиваленты, котировавшиеся в нашем детском обиходе чуть ли не с такой же меновой способностью, как и деньги - это "чуханки" и "заверты". Поясняю: чуханок - это один раз провести растопыренными пальцами руки по спине, чтобы почесать её. А вся сафоновская порода от дедов до внуков страдала этой привычкой: все любили, чтобы им чесали спину, а я и сейчас обожаю эту процедуру. А заверты – это когда надо завернуть свиней, овец или гусей от какой-либо потравы и вернуть их на отведенное для пастбища место. Когда кто-либо из нас в наказание за провинность превращался временно в пастуха, - а бегать за непослушной скотиной или птицей было утомительно и, по нашим понятиям, позорно, - вот тогда, если у тебя были должники по завертам, ты мог потребовать, чтобы они бегали за тебя и заворачивали шкодливую тварь. Шурка почему-то всегда оказывался обладателем наших с Павлом обязательств и по чуханкам, и по завертам. И, попадая на гауптвахту, сидел и отдыхал, как барин, а мы за него бегали. Самым большим должником у него был, конечно, Павло, я же попадал в его кабалу изредка. Будь Шурка жив и помоложе, то в наше теперешнее время мог бы стать крупным коммерсантом, а то и банкиром. И уж во всяком случае - незаурядным ростовщиком.
Павел же, в отличие от Шурки, был большим простаком, и обмануть его в какой-либо коммерческой сделке не составляло большого труда, чем Шурка всегда и пользовался. Появлявшиеся у него съедобные гостинцы Павло тут же съедал, если до этого Шурка не успевал «выдурить» (выманить) их у него. Он так же легко расставался и с оказавшимися в его руках гривенниками и пятиалтынными: "А на шо воны мини, шо можно купыть за таки мали гроши - обычно говорил он, - а то ще загублю" (в смысле потеряю). И отдавал их мне или Шурке.
Но была у Павла одна выдающаяся черта - это его изобретательность, он всегда что-то изобретал, что-то придумывал, что-то усовершенствовал. Вот, например, изобрел приспособление для очистки стебля сурепки от кожуры. Было такое растение, сурепкой называлось, стебель которого – сладкий и сочный - мы ели с большим удовольствием, но его надо было предварительно очистить от кожуры. И делалось это довольно легко вручную. Но Павлу захотелось механизировать этот процесс. И он изобрел и изготовил «агрегат», с помощью которого действительно можно было очистить сурепку, хотя на это затрачивалось намного больше времени и усилий, чем на её очистку вручную. Но это не обескураживало изобретателя, он упорно продолжал внедрять свое детище, всячески совершенствуя его. И многого добивался в этом направлении, а главное - это все же механизация, технический прогресс.
Пристрастие ко всякого рода механизации и усовершенствованиям Павло сохранил до конца своей жизни. Будучи уже взрослым, когда мы жили с ним на одной общей даче в Перхушково, под Москвой, и занимались огородничеством, Павло поражал меня своей изобретательностью. Он органически не мог мириться с ручным трудом и всячески старался механизировать его, облегчить, упростить. И изобретал много, начиная от приспособления для равномерной посадки семян, электрокосилки, автоматического полива растений, и кончая приспособлениями для осторожного съема спелых фруктов, агрегатом для размельчения больших комьев почвенной земли и всевозможными разбрызгивателями для орошения грядок и лужаек. А чего стоило его изобретение для отпугивания птиц с кустов и деревьев – нарисованные на куске блестящей жести страшные глаза какого-то животного, – отлично срабатывавшее! Он даже сочинил для себя шутливую эпитафию: "Погиб в непрестанной борьбе за облегчение сельскохозяйственного труда с помощью механизации". Руки у Павла были "золотые", если говорить о всякого рода механических поделках, и он любил этим заниматься. Не зря же его друзья и знакомые называли его Кулибиным.
И о наших настенных часах с боем, доставшихся мне из какого-то трофейного имущества, вывезенного из Германии одной из советских организаций. Шли они неплохо и довольно точно показывали время. Но однажды по неосторожности я зацепил их стремянкой, и часы, ударившись о пол. разлетелись, что называется, в "пух и прах". Собрав останки в чудом уцелевший от них деревянный корпус, я оставил всё это на виду в передней, чтобы вынести потом во двор в мусорный бак, так как никаких надежд на возможность их реанимации не оставалось. Увидев этот лом, Павло попросил его у меня «на запчасти». А когда мы выехали весной на дачу, он принес мне возрожденные из небытия мои трофейные часы. Утерянные или поломанные детали он изготовил сам из "подручных" материалов, в том числе консервных банок. Я повесил их в дачной кухне, не очень-то надеясь на то, что они смогут исправно нести положенную часам службу после перенесенного удара. С тех пор они висят там вот уже более полувека. Но не просто висят, а служат хозяину верой и правдой, не уступая по своей точности кремлевским курантам!
Вот такими разными были мои братья - Косирченко и Пузатый. На кого был похож я, мне сказать трудно. Наверное, что-нибудь среднее между этими двумя крайностями.
Различие в характере братьев проявилось, в частности, в упомянутом мною эпизоде с так называемой хурмой. В летние жаркие дни оконные ставни в нашей хате не открывались, чтобы было прохладнее. В один из таких дней я что-то искал в детской под кроватью. И наткнулся там на кучки сухого кроличьего помета (убирали тогда в хате не часто, некому было), похожего по своей форме и размерам на бабкину хурму, которой она изредка нас угощала. Разобрался я в этом не сразу, а лишь после соответствующих проб. И тут же решил подшутить над своими младшими братьями: вылез из-под кровати и сообщил им как бы в доверительном порядке, что под кроватью кто-то рассыпал хурму. А сам в это время делал жевательные движения, как будто наслаждался уже своей находкой. И хлопцы "клюнули" на мою приманку - тут же наперегонки бросились под кровать. Шурка сразу же начал набивать обнаруженной "хурмой" карманы, дескать, попробовать потом успеется, а пока надо поторопиться побольше набрать ягоды. Ну, а Павло со свойственной ему чертой характера стал "исть" - уплетать "хурму" за обе щеки, и, конечно, вскоре почувствовал, что что-то не очень вкусно и даже совсем не вкусно. Вылез из-под кровати, подошел к пробивавшемуся через щель в ставне свету и стал рассматривать то, что жевал. "Та це ж гивно"- констатировал он - и начал выплевывать жвачку изо рта, ворча какие-то ругательства. Услышав это, вылез из-под кровати и "Косирченко", тоже подошел к свету и стал исследовать товар, каким он успел уже набить свои карманы. Затем медленно, с явным сожалением, начал выворачивать карманы и освобождаться от дерьма, отпуская в мой адрес нелестные эпитеты. А я закатывался от смеха над своими братьями-простаками, так легко попавшимися на удочку. Шурка тогда очень обозлился на меня, и я понял, что в долгу он не останется и постарается воздать мне за этот розыгрыш с лихвой.
Ждать пришлось недолго. Наш туалет, именуемый в обиходе нужником, находился на отшибе за кузницей. Это было прочно сколоченное деревянное сооружение, внутри соответствующе оборудованное и покрашенное, в нем человек чувствовал себя вполне удобно и даже уютно. Единственным неудобством была его отдаленность от жилья, что особенно ощущалось зимой, да еще в ночное время. Так вот в этом удобном нужнике мы с пастушонком Ванюшкой и пристроились покурить из наворованного у деда табака. Закрылись на крючок и дымили там вовсю, полагая, что нас никто не видит и не обнаружит. А то, что дым из нужника валил через все щели, нам было невдомек. Шурка же, видевший, как мы заходили туда, разбудил отдыхавшего после обеда деда и сказал ему, что горит нужник. Тот немедленно отправился к месту пожара и без большого труда установил, что никакой это не пожар, а просто там засели курцы. Вооружившись палкой, которая всегда была при нем, подошел к двери и скомандовал: "Ну-ка выходите, кто там спрятался". Нам, естественно, ничего другого не оставалось, как побыстрее "замести следы" своей деятельности и капитулировать. Тогда, помнится, мне здорово попало от деда - и за воровство, и за курение по совокупности. Вот так отомстил мне «Косирченко» и за "хурму" и за "прыгарку" - чужими руками.
О некоторых своих проступках, в порядке запоздалого покаяния, хочу рассказать особо. Они вполне заслуживают этого, тем более, что расплачиваться за свою "изобретательность" мне пришлось по высшей мере - не только подвергнуться обстоятельной порке ремнем, но позорному переводу в пастухи свиней и овец на несколько дней подряд, что считалось наиболее позорным видом наказания.
Как-то Нина собралась помыть себе голову - это было уже без мамы, а то бы она не стала делать это сама, - налила в таз горячей воды и вышла зачем-то из кухни, где всё это происходило. И тут мне пришла в голову "идея", навеянная, видимо, попавшим на глаза флаконом с каким-то столярным лаком, - подлить этого лака в подготовленную сестрой воду, “чтобы волосы у неё лучше блестели”. Сказано - сделано. Возвратившаяся сестра начала мыть голову, и я видел, с каким трудом она, бедняжка, отмывала волосы от мыла, так как они слиплись у неё на голове, а волосы были густые и курчавые. Закончив с горем пополам мытьё, она никак не могла их расчесать и вынуждена была обратиться за помощью к бабке. Та тоже не сразу разобралась, в чем дело. И всё могло бы сойти мне с рук, если бы не Шуркин "длинный язык". А он оказался непрошеным свидетелем моей проделки, и по своей излишней болтливости рассказал о ней взрослым. Таким образом злодей нашелся и предстал перед судом. Суд был скорый и беспощадный, с немедленным приведением приговора к исполнению. Исполнителем же был наш отец. А он делал всё только обстоятельно. Ну, а Нине пришлось волосы остричь наголо, поскольку расчесать их так и не удалось. Но зато новые выросли у неё еще гуще и красивее. Так что еще не известно, пошел ли мой проступок ей во вред или на пользу.
Второй, я бы сказал, более тяжкий грех, произошел у меня с нашей нянькой Аришкой - это было уже после смерти отца. Одно время мы, дети, увлеклись изготовлением балалаек и мандолин: корпуса делали из дерева, а вместо струн натягивали либо старые струны, если они нам попадались, либо стальную тонкую проволоку, которую всегда можно было найти в избытке в кузнице или слесарной мастерской, либо из конского волоса, из хвоста - это уж для самых тонких звуков. И получалось неплохо, можно было воспроизводить какие-то мелодии. Как-то, зайдя в детскую, я увидел, что у спавшей с маленьким Павлом Аришки свисает с кровати до полу её заплетенная коса. И пришла в мою глупую голову "идея" - нельзя ли наделать струн из Аришкиных волос - ведь они еще тоньше, чем из лошадиного хвоста! Поделился этой задумкой с Шуркой, - а он никогда от меня не отставал, куда я, туда и он - и, вооружившись портняжными ножницами, мы отправились в детскую. Аришка спала как убитая, и я преспокойно отрезал у неё косу почти под самую макушку. Позднее, когда я вспоминал об этом варварском случае, передо мной всегда вставал вопрос: зачем надо было отрезать всю косу, когда даже небольшого пучочка из толстенной Аришкиной косы было бы вполне достаточно на всё наше производство балалаек и мандолин? Объяснить это можно было только "избытком" нашего детского ума, а скорее всего тем, что волосы-то были заплетены в тугую косу и вытащить из неё пучочек или даже несколько волосин, не разбудив Аришку, было совершенно невозможно.	
Спустя какое-то время, когда все собрались на кухне вечерять, не помню из-за чего я, сидя с Шуркой рядом, поскандалил с ним и толкнул его локтем. Он тут же взъершился и достаточно внятно пригрозил мне: "Ты ны штовхайся, а то я росскажу як ты Аришке косу одризав". Все сразу как-то вопросительно примолкли. А Аришка как оцепенела и даже изменилась в лице. Затем медленно, как бы не веря услышанному, потянулась руками к своему затылку. И лишь после того, как нащупала там оставшуюся культю косы, громко завыла, выскочила из-за стола и повалилась на кучу соломы как подкошенный сноп, продолжая биться в истерике. Тут и я, поняв, что дело "пахнет керосином", стал пробиваться из-за стола к выходу. Но не тут-то было: не один я оказался начеку - дед уже перекрыл мне дорогу к отступлению и торопливо снимал с себя ремень. Уцепил меня за руку как клещами и тут же начал полосовать, что было мочи. И заступников у меня не нашлось. Еще бы, ведь то, что я по глупости своей сделал с Аришкой, учиняли только над девицами легкого поведения, что оставалось на них позорным клеймом на долгие годы! А бедная Аришка пострадала из-за моей глупости. 
Аришка, конечно, сразу же ушла от нас, и её мать подала на деда в суд за нанесенное оскорбление чести. Суд состоялся, и деду пришлось уплатить за мою шалость крупный штраф, я уж не помню сколько. Вот так печально закончилась эта "музыкальная история".
Ну, пожалуй, хватит о наших шалостях и так называемых хулиганских проделках. А почему "так называемых" - да потому, что я и тогда, в детстве, когда совершались эти проделки, и позже, когда стал уже взрослым человеком, не считал их хулиганскими. Это были нормальные поступки нормальных детей, пытавшихся самостоятельно "попробовать жизнь", познать её эмпирически, а не со слов взрослых. А хулиганскими проделками наши поступки воспринимались лишь нашими бабкой и дедом, тетками и другими взрослыми родственниками, считавшими себя судьями в последней инстанции. Но это было их право и лежало на их совести. Ну скажите, что есть хулиганского в том, что я, будучи еще в десяти- или одиннадцатилетнем возрасте, забрался вместе со своими младшими братьями в кузницу, когда дед спал после обеда, разжег там горн, раcкочегарил его, раскалил в нем пару больших гвоздей и пытался выковать из них дверной крючок или ножик? Ведь я хотел самостоятельно научиться ковать, а меня упрекали в хулиганстве, да еще и наказывали за это. Правда, не все так расценивали мой поступок. Дядьки мои, будучи людьми более просвещенными, чем дед с бабкой, придерживались на этот счет иного мнения. А дядя Сима, так тот вообще считал такие мои поступки положительным признаком в моем поведении, добродушно посмеивался над петушащимся дедом и, видимо, готов был всячески поощрять подобную мою инициативу. Он, понимал, что жизнь познается детьми в основном методом "тыка" и что не каждый "тык" бывает удачным, случаются и осечки, но это неизбежно. Ведь сколько бы не твердили ребенку, что к горячему утюгу притрагиваться опасно, он усвоит это только тогда, когда сам попробует и обожжется.

После смерти отца бабка стала наседать на дядю Симу - давай, мол, женись, а то мне не под силу управляться со всей этой оравой - это она про нас, сирот. Не знаю, насколько это отвечало желаниям дяди Симы, но, похоже, он не очень сопротивлялся, так как не прошло и полугода, как на хуторе появилась незнакомая нам женщина, которая повела себя как "правая рука" бабки - за всё хваталась и везде поспевала, не ожидая ничьих указаний, почти как хозяйка или, по крайней мере, как член семьи, но только не как гостья. Даже нам, детям, это было видно. Звали её Евдокией Фёдоровной, и выглядела она примерно в возрасте дяди Симы. Но главное, чего нельзя было не заметить - это её особое внимание к нам, пацанам: она чуть ли не с первых же дней своего появления принялась за нас, начала проявлять к нам повышенный интерес - то умоет самого маленького, то кого-то причешет, а то вдруг начнёт проверять, что у нас в голове - не внутри, конечно, а снаружи, в волосах. И сразу же обнаружила полный беспорядок: у всех у нас не только в голове, но даже в штанах и рубахах было полно вшей! А затем попросила у деда машинку, которой он подравнивал свою бороду, и постригла всех нас "под нуль". Сняла с нас завшивленные штаны и рубашки и велела кухарке Фроське прожечь их основательно в русской печи. И с помощью той же Фроськи начала отмывать наши стриженые головы горячей водой пополам с керосином. И намыливала при этом какой-то вонючей и щипучей зелёной мазью, которой мужики отмывали свои, не поддающиеся мылу, руки. Кожа у всех на головах стала красной и сильно горела, как будто ошпаренная крутым кипятком, но зато уж никакой живности там, наверняка, не осталось. 
А дальше - больше: выпросила у бабки разного материала - а этого добра у той было полно, ведь зять торговал мануфактурой в станице Ольгинской - и принялась шить нам новые штаны и рубахи, обмеряя каждого по очереди своим матерчатым аршином. И делала всё это так быстро и ловко, что даже бабка, покачивая из стороны в сторону головой, издавала губами какие-то одобрительные звуки. А на другой день рабудила нас пораньше и обрядила всех в обновки, очень нам понравившиеся. 
Похоже было, что Евдокия Федоровна "показалась" бабке, как расторопная хозяйка и мастерица на все руки, и вскоре сыграли свадьбу, женили на ней дядю Симу. Но свадьба была почему-то очень скромной, только свои: как рассказывали потом - так захотели "молодые". И Евдокия Фёдоровна Масленникова стала с тех пор нашей тётей Дусей. 
Со временем мне стало известно, что хотя приехала она к нам из Краснодара, где жила уже много лет и работала не то касиршей, не то "модисткой-белошвейкой", но со станичной жизнью, похоже, была тоже знакома неплохо, так как родилась и выросла в Ахтарях - большой станице, находившейся в 25-ти верстах от нашего хутора. И наши, Сафоновы, хорошо знали семью Масленниковых. Кстати, кроме своей "ножной швейной машинки" и набора всяких "причандалов" для кулинарии, никакого другого приданого новая невестка в дом не принесла. Но это, по-моему, не так уж сильно расстраивало бабку, для которой важнее были её "золотые руки", шустрость и уважительное отношение к свекрови. 
С появлением у нас тёти Дуси жизнь наша сиротская заметно изменилась в лучшую сторону. Она относилась к нам с добрым вниманием, следила не только за нашей внешностью, но, наряду с дядей Симой, многое делала в смысле нашего воспитания, приобщения к элементарной культуре - она ведь была "городской", а это котировалось у нас очень высоко. Очень любила читать, много читала и нас к этому приучала, особенно сестру Нину, с которой они вскоре подружились, как потом оказалось, на всю жизнь. 
Но главной ценностью тёти Дуси было, конечно, её умение шить, она обшивала не только нас, детей, но в значительной мере и взрослых. А в наших хуторских условиях это было очень важно, ведь на всех не накупишься в магазинах всего необходимого. 

В те годы, когда все мы уже привыкли к тёте Дусе и как-то смирились с нашим сиротским положением, к нам на хутор повадился приезжать на велосипеде старший сын владельца единственного в станице Ольгинской маслобойного предприятия, Шура Гогидзе - так его звали наши взрослые, принимавшие гостя с заметным уважением, хотя он был по сравнению с ними значительно моложе, лет 22-23, не больше. Скромный, по нашим тогдашним меркам довольно красивый и приятный в обращении не только со старшими, но и с нами, мальчишками. А меня так даже обучил ездить на его велосипеде, отчего я земли под собою не чувствовал. И его посещений, становившихся всё более частыми, я ждал с нетерпением. Спустя каких-то около полугода мы уразумели, что зачастил этот молодой человек на наш хутор отнюдь не ради нас, пацанов, а ради нашей сестрицы - приглянулась она ему, и он решил посвататься. И уже вроде и с нашими опекунами поладил, не говоря уже о самой невесте, которой шел тогда всего лишь 17-й год. Но на вид она была довольно крупной и вполне могла сойти за полномерную невесту. 
Летом 1924-го года выдали нашу Нину замуж за Александра Григорьевича Гогидзе. Венчали их в станичной церкви, я был у неё шафером, держал венец над её головой. Свадьбу справляли "в два этажа": сначала у нас на хуторе, а затем во дворе у жениха - время было летнее, к тому же гостей было так много, что ни в какую хату втиснуть их было невозможно. И в обоих случаях с размахом и соблюдением русских и грузинских обычаев - жених-то хоть и обрусевший, но всё же грузин. Когда невесту увозили из родительского дома, нас, её братьев, родичи усадили на огромный сундук, в котором было сложено приданое невесты, и мы ни за что не соглашались отдавать его, пока жених не выложили нам солидный денежный выкуп, я уже не помню, сколько именно. А на гуляньях у жениха в станице я, как шафер, вынужден был "чокаться" со многими гостями, и так "начокался", что после этого лежал в горячке около недели, отходил. Это был первый в моей жизни случай, когда я по-настоящему, как боьшой, "набрался", и запомнилось мне это событие навсегда, как что-то очень важное. 

Хотелось бы несколько подробнее рассказать о нашем деде Якове Филипповиче, моём прародителе. Мы, дети, звали его за глаза "Бадеем". А откуда оно взялось, это прозвище, сейчас я не помню, возможно, из какой-нибудь сказки, откуда же еще. И означало оно в нашем воображении хотя и не очень злобного, но всё же вредного старика, не дававшего хорошим детям никакого спуска. А мы, разумеется, относили себя к разряду хороших детей. 
Так вот о нашем деде. Это был обычный человек, ничем особенным не выпячивавшийся из общей массы крестьян-хлеборобов, обосновавшихся на степных хуторах плодородной Кубани, недалеко от казачьей станицы Ольгинской. А переселились они со старшим братом Фирсом в эти края где-то в конце девятнадцатого или в самом начале двадцатого века. Что заставило их сделать это – не знаю, скорее всего, поиски лучшей жизни, что же еще. Взяли они в аренду по несколько десятков десятин пахотной земли, обзавелись необходимым инвентарем и начали самостоятельно вести свои хозяйства. Вероятно, им пришлось для этого взять у банка какой-то кредит - тогда была такая возможность. У обоих братьев было помногу детей. У моего деда кроме трех сыновей была еще и дочь Екатерина, выданная в свое время замуж за такого же пришлого из Черниговской губернии переселенца, Федора Болдуева, занимавшегося в станице Ольгинской мелочной торговлей текстильными, бакалейными и другими товарами.
Находясь в подпитии, а такое случалось с ним нередко, дед часто вспоминал свое житье на тамбовщине и отзывался о нем, как мне казалось, с особой теплотой, по-доброму, каким бы оно в действительности ни было. А уж своих бывших земляков, если они ему попадались, принимал, как самых дорогих и желанных гостей: обильно угощал и подробно расспрашивал о житье-бытье на родине. И нам, своим внукам, наказывал – не забывать, откуда он родом, где начинались наши корни, и многократно повторял свой бывший адрес, запомнившийся мне почему-то на всю жизнь: село Туголуково, Тамбовской губернии, Борисоглебского уезда, Туголуковской волости.
Грамоты в деда было заложено не так уж много, но смекалки было - хоть отбавляй. Наверное, она и помогла ему, переехавшему на новые, незнакомые места, по его словам «с голыми руками», превратиться за какие-то 10-15 лет в крепкого, зажиточного хозяина. В моей памяти он сохранился коренастым среднего роста мужчиной лет пятидесяти, с большой головой, покрытой густыми темными с проседью волосами в мелких завитушках, и с красным лицом. Последнее объяснялось, видимо, тем, что дед употреблял в пищу очень много всяких острых специй, особенно горького перца, который жевал целыми стрючками, только покрякивая нам на удивление. Дома он ходил обычно в жилетке, из-под которой свисали полы неубранной в брюки рубахи какого-либо темного цвета (чтобы дольше оставалась чистой!), и в неизменных на все сезоны года сапогах «на бутылках» – с твердыми блестящими голенищами. В холодную погоду - на голове картуз с лакированным козырьком, фасон которого я и сейчас затрудняюсь определить, а на плечах - «поддёвка», вроде теперешнего полупальто на вате, или короткий полушубок из простой овчины. Особо следует отметить его бороду, которую он содержал в относительном порядке – вовремя подстригал и расчесывал: она придавала деду внушающую доверие солидность и, в известном смысле, мужскую красоту.
Хотя внешне дед выглядел несколько суровым, – а, может быть, это казалось только нам, детям, из-за его строгости в обращении с нами – в действительности он был другим: любил повеселиться со своими друзьями-хуторянами, иногда крепко выпивал с ними, и привозили его домой "чуть тёпленьким", но такое случалось не часто. А дома нередко бывал навеселе, но не больше, так, для бодрости и хорошего настроения. Голос у деда был хороший и слухом он не был обделен, любил песни и сам нередко пел, особенно в подпитии. Из его не такого уж обширного репертуара запомнилась мне его, по-видимому, одна из наиболее любимых песен - «Ах, зачем эта ночь так была хороша...». В его исполнении эта песня мне очень нравилась, казалась какой-то трагической, завораживающей и будто рассказывающей о самом деде, о его личных переживаниях. А когда дело доходило до слов, как герой песни, «прислонившись к стене, безутешно рыдал», я был уверен, что дед поет про себя. И мне становилось жалко его, нашего Бадея. 
Изредка случались у деда и длительные запои, когда что-то основательно выбивало его из привычной колеи, в частности, серьезные размолвки со своими более грамотными сыновьями, Максимом и Михаилом, не всегда согласными с ним в вопросах ведения хозяйства. В такие моменты дед пытался доказывать свою правоту даже кулаками, но почти всегда терпел поражение, после чего уходил в свою комнату, напивался и не появлялся из своей берлоги в течение нескольких дней. Туда ему и еду носили. С нашим отцом, как рассказывали взрослые, подобных стычек у деда не случалось, они всегда находили общий язык, скорее всего, из-за покладистого характера отца – он старался не перечить старшему хозяину.
Любил дед подшучивать над своей супругой, нашей бабкой, но делал это довольно грубо и, как правило, прилюдно, не щадя её самолюбия. Чаще всего перепадало ей за «шумное поведение» по ночам. Укладываясь, она вслух причитала одну и ту же, запомнившуюся и мне, молитву: «Царица небесная, Матерь Божая, пресвятая Богородица, моли Бога о нас, грешных...». И дед ей за это выговаривал, примерно, в таких словах: «Ну что ты клянчишь у своих святых, чего ты от них домогаешься? Ты уже надоела им со своими просьбами хуже пареной репы. И даже когда, наконец, угомонишься, так и тут такой храп поднимаешь, что все святые от тебя шарахаются. А бывает и того хуже – тогда уж и мне становится невмоготу, приходится закуривать или уходить из комнаты…» Бабка, конечно, очень на него обижалась за это и часто со слезами уходила в свою комнату. А с деда – как с гуся вода, только похихикивал себе в бороду. Даже мне становилось в таких случаях жалко бабку, хотя я, признаться, совсем не жаловал её своей любовью.
К нам, своим внукам, дед относился как-то необычно, по-своему: где-то внутри он, наверное, жалел нас, как сирот, а меня, как утверждала сестра Нина, даже любил за мою лихость и изобретательность, хотя внешне и не показывал этого, держал нас, что называется, «в ежовых рукавицах». И наказывал за любую провинность, считая, что только таким образом можно «воспитать» из нас хороших людей. Однако, похоже, перегибал палку в этом своем воспитательном усердии, за что его упрекали даже его собственные сыновья. Взять хотя бы наши «изыскания» в области зоологии: перекладывали яйца из одного гнезда в другое из-под сидевших на них гусынь, уток или кур с тем, чтобы потом узнать, какой приплод получится у них из чужих яиц – интересно всё же. Ведь делалось все это из хороших побуждений и, может быть, стоило поощрять нас за такую тягу к познаниям, а нас наказывали за это как за хулиганство, не пытаясь даже разобраться в наших благих намерениях. 
Замечались за дедом и более серьёзные «зигзаги», которые, впрочем, не обедняли его персону, но даже придавали ей определенный колорит, самобытность. Так, будучи еще далеко не в том возрасте, чтобы задумываться о предстоящей смерти или загробной жизни, он заказал для себя и для бабки надгробные плиты и памятники из мрамора, а также изготовил с помощью своего земляка-плотника добротные гробы из морёного дуба - на всякий случай. И сложил все это добро в дальнем углу сарая, отгородив его сплошной перегородкой из досок. Разговоры на эту тему в семье почему-то не велись - то ли из уважения к главе семьи, то ли щадили деда с его чудачествами. И на наши, детские, расспросы отвечали как-то невразумительно, во всяком случае, неохотно. А всё это, разумеется, еще больше подогревало наш интерес к таинственному отсеку в сарае, и мы часто заглядывали туда через небольшие щели в перегородке. Не знаю, удалось ли деду использовать свои заготовки по прямому назначению, так как жил он после этого еще долго, и умер не на Кубани, а в Туркмении, а бабка в Краснодаре. Вряд ли он возил эти памятники и гробы с собой.
К женскому полу дед был явно неравнодушен и позволял себе значительные вольности на стороне, не особенно считаясь с обидами, слезами и робкими протестами своей некрасивой и не в меру толстой «супружницы». Она, видимо, давно уже смирилась со своим второстепенным положением и довольствовалась тем, что жила с дедом в одной комнате и имела возможность иногда поворчать на него.
На всю жизнь запомнился мне такой. скандальный случай. После ухода от нас Аришки из-за отрезанной у неё косы дед нанял в станице другую дивчину нам в няньки, Настю. К нам, детям, она относилась неплохо, но не так тепло и не с таким пониманием наших детских интересов, как Аришка, которая все время играла с нами и разделяла все наши шутки. Новая же больше интересовалась разговорами со взрослыми, особенно с мужиками. Мы стали замечать, что с нею частенько заигрывал и наш дед, угощал её конфетами, чем-то смешил. Не знаю уж, как ему удалось подобрать к ней ключик, но вскоре наша Настя начала заметно "поправляться". А когда эта "поправка" подошла к своему логическому завершению, дед рассчитал её и отправил в станицу к матери.
Спустя какое-то время в погожий летний вечер во двор въехала запряженная парой волов телега, на которой сидели наша недавняя нянька Настя и еще какая-то крупная женщина, видимо, её мать, погонявшая волов. А между ними на возу лежал завернутый во что-то какой-то предмет. Телега подъехала к кухне, где в холодке у стола собралась в это время почему-то вся дворня. Были там и дед с бабкой. Женщина слезла с телеги, взяла в руки завернутый предмет, подошла к деду и, нагнувшись как для поклона, положила этот предмет у его ног. А затем, распрямившись во весь свой рост, оказавшийся повыше деда, обложила его самыми нецензурными отборными словами, плюнула деду в лицо, развернулась и пошла к своему возу. Села на свое прежнее место, хлестнула волов батогом и уехала со двора. Все это произошло так неожиданно, что все присутствовавшие при этом не успели даже опомниться, сообразить, в чем дело. Но дед-то с бабкой сообразили, видимо, раньше всех: бабка завыла, закрыв лицо руками, а дед подозвал к себе пастуха и отдал ему какое-то распоряжение. Пастух побежал к конюшне и выехал оттуда верхом на лошади, взял поданный ему дедом сверток, который оставили женщины, и умчался вдогонку уехавшей телеге. А все остались в какой-то растерянности: одни шептались между собой, другие молча переглядывались, а бабка продолжала реветь, бормоча какие-то проклятия в адрес деда. Дед же отошел в сторонку и там, дымя вовсю своей цыгаркой, видимо обдумывал сложившуюся ситуацию. А что еще мог он предпринять в таком, как бы это помягче сказать, пикантном положении?
Вскоре вернулся пастух с тем же свертком в руках, из которого раздавался душераздирающий крик ребенка, и объявил во всеуслышанье, что бабы ни на какие переговоры и уговоры не идут и велели вернуть "подарок" деду по принадлежности. И тогда дед громко, чтобы перекричать ребенка, распорядился: догнать телегу, обогнать её на какое-то расстояние и положить сверток на дороге. А самому, пастуху, не вступая с бабами ни в какие переговоры, быстро вернуться обратно в хутор. Что тот и сделал. Что сталось дальше с ребенком, я не знаю, но бабы на хутор больше не возвращались. Наверное, подняли и увезли с собой - материнское сердце не камень. История эта долго еще обсасывалась обитателями хутора и, видимо, не только нашего - такие новости быстро распространялись даже в нашей хуторской разобщенности. А дед с бабкой после этого скандала недели две не выходили из своей комнаты, стыдно было общаться с людьми. Туда им кухарка и еду приносила. А о чем они говорили между собой, можно было только догадываться.
Вот таким «шалуном» был наш дед, Яков Филиппович Сафонов.

Картина нашего детства была бы, наверное, несколько обеднённой, если не упомянуть о наших ближайших соседях Хлевовых. Их хутор находился примерно в километре от нашего, а, может, даже ближе. Хозяйка хутора и глава семьи, вдова Захаровна, была, по-моему, лучшей подругой нашей бабки. И по весу, наверное, не уступала ей, хотя внешне значительно отличалась от своей подруги в лучшую сторону, производила впечатление какой-то складной, подтянутой и пропорциональной. Голос у Захаровны был мало похож на женский - грудной и зычный, её было слышно отовсюду. Она заметно выделялась среди сверстниц не только своей внешностью, но и характером, своим внутренним содержанием. Властная, всё держала в своих крепких руках: и хозяйство, и своих трёх взрослых сыновей, не говоря уже о дочери и невестке - жене старшего сына. И разговаривала на смачном кубанском языке - помеси украинского с русским. Чем-то была похожа на атаманшу из казачьего круга, такая же властная и самоуверенная. 
С Хлевовыми дружила вся наша семья. Особенно были дружны наш отец и Семён Хлевовой, старший сын Захаровны. Они и характерами были очень схожи - оба трудолюбивые, покладистые, непритязательные. А со средним сыном Хлевовых, Ефимом или, как его все называли, Юней, были в дружбе дядя Сима и дядя Миша, часто встречались с ним, играли в карты или в какие-либо другие взрослые игры, что доставляло и нам, детям, большое удовольствие. Один только младший сын Хлевовых, Иван, похожий на цыгана и отличавшийся норовистым и упрямым характером, стоял как-то в стороне, ни с кем из наших не водился. С ним, насколько мне известно, не находила общего языка и сама мать, Захаровна, хотя любила его, как рассказывали, больше всех своих детей, ласково называла почему-то "цыганским выродком". На хуторе, впрочем, поговаривали "шепотом", что Захаровна, будучи уже вдовой, и вправду прижила его с каким-то проезжим цыганом.   
Так вот этот Иван влюбился в одну из станичных девчат-казачек, да так основательно, что решил на ней жениться. Однако, Захаровна почему-то заупрямилась, возражала против этого. Может, не хотела родниться с казаками, а скорее всего, из-за того, что дивчина эта происходила очень уж из бедняцкой семьи - ни кола, ни двора. Но Иван твердо стоял на своём и часто без ведома матери уезжал в станицу по ночам верхом. Однажды мать подкараулила его в тот момент, когда он уже выезжал за ворота двора, схватила лошадь под уздцы, стащила с неё "блудного сына" и, выхватив у него из рук плеть, начала изо всех сил хлестать ею самоуправца, пока тот не вырвался, оставив у неё в руках кусок своей рубахи. Вырвавшись, Иван убежал в станицу и не появлялся на хуторе больше недели, пока мать не сменила гнев на милость: прислала Семёна с наказом - привезти «мерзавца» на хутор вместе с его «занозой», предварительно обвенчав их втихомолку у станичного попа Никона. Что тот и сделал. И никакой свадьбы, видимо, не хотела "позориться" перед соседями. Об этом случае, как показателе "характера Захаровны", часто можно было услышать из разговоров взрослых.  Возможно, что-то прибавляли и от себя, но в общих чертах такое, по-моему, могло иметь место, оно вполне соответствовало натуре нашей соседки.
Но не прошло и полгода, как Захаровна призналась нашей бабке, что новая невестка оказалась настолько трудолюбивой, безропотной и послушной, что пришлась ко двору и "без всякого приданого". "Ныхай жывуть та плодятьця, бог з нымы".
Наша бабка и Захаровна любили советоваться друг с другом по всяким "проблемам" и обязательно чем-либо обменивались: то рецептами от разных хворей и "сглазов", то племенными курами и поросятами, а то какими-либо известными только им "секретами". Как-то бабка пообещала Захаровне породистого гусака, и поручила нам, пацанам, доставить ей этот подарок. Сказала при этом, что Захаровна обязательно угостит нас курагой (по кубански её называли кургой). Для нас это было большой приманкой, так как все мы очень любили курагу. Тут же попросили Аришку пошить каждому из нас кисеты - матерчатые мешочки с затягиваемой учкуром верхушкой. У Хлевовых был хороший старый сад и всегда водились всякого рода фрукты - летом свежие груши, яблоки, абрикосы, сливы, вишни, а зимой и весной - эти же фрукты в сушеном виде. 
И отправились мы в путь, ведя с Шуркой гусака "на растяжке"- веревке с петлей посредине, в которую была продета гусакова шея. А Павло шел сзади и подгонял гусака хворостиной, если тот отставал от нас. Поначалу вся процессия шла складно, в ногу, а когда стали приближаться к хутору Хлевовых, гусак как будто что-то учуял и стал упираться, не хотел идти дальше, как мы не старались побудить его к этому. А идти-то оставалось всего ничего. Что же нам было делать, не возвращаться же домой? Я, как самый старший и, стало быть, самый сильный, взял этого гусака на руки, прижав его животом к себе, и отправились дальше, к завершению экспедиции. То ли я слишком крепко сжимал его - а гусь был довольно тяжелый, ведь породистый! - то ли он наелся чего-то жирного, но уже у самого хутора гуся вдруг пронесло, да так, что на фасаде моих праздничных плисовых штанов не осталось незамаранной и одной нитки. Но надо было идти до конца, цель была близка. Встретившая нас Захаровна пришла в ужас, увидев меня в таком плачевном состоянии, и тут же позвала невестку: "Нюрка, швыдче бижы сюды, дывысь, як отой гусак обисрав хлопчика! Знимай з нёго штаны, та постирай йих у кадушци". И хотя я решительно сопротивлялся снятию штанов - ведь мне было тогда уже лет одиннадцать, почти взрослый парень - на эти сопротивления никто не обращал внимания, и повеление Захаровны было приведено в исполнение. Нюрка убежала с моими штанами, а Захаровна пошла знакомить нашего гусака с новыми подругами. Так что на какое-то время мы остались одни, и стесняться было некого. Вскоре Нюрка принесла мои портки, выстиранные и хорошо выжатые, но мокрые, и я вновь оказался в форме. А то, что штаны мокрые, было мне даже приятно, ведь было лето и стояла жаркая погода. 
Поговорив с нами о том, о сём, Захаровна вынула из кошелька для каждого из нас по пятиалтынному серебром, велела передать бабушке привет и благодарность за гусака, и дала понять, что больше не задерживает нас. И тут не выдержал самый маленький, Павло, подав робкий голос: "А кургы?" "Ой лышенько, ну яка ж я стала солоха, забула про кургу! - запричитала Захаровна, - бижы Нюрка на горище, прынэсы кургы". А когда вернулась Нюрка с противнем кураги и Захаровна начала искать глазами, во что бы её нам насыпать, мы, как по команде, выхватили из карманов свои кисеты и "растопырили" их перед нею. Захаровна, похоже, так была удивлена нашей оснащенностью и повышенной степенью боевой готовности, что наложила каждому из нас по полному кисету кураги, как говорится, под завязку.
Возвращались мы от Хлевовых веселыми, счастливыми и беспечными. А какими же еще быть в нашем тогдашнем возрасте, ведь в этом и состоят главные особенности детства.

П Е Р В Ы Е  Ш К О Л Ь Н Ы Е  Г О Д Ы.

Начинались они в станице Ольгинской в кирпичном здании, казавшемся мне, хуторскому пацану, огромным и каким-то загадочным. Называлась школа Вышеначальной и было в ней семь или восемь классов.
Помнится, был теплый солнечный день, когда на школьном дворе собралось много взрослых с детьми – это нас, малышей, привели наши родные первый раз в школу для передачи учителям. Многие, наиболее разбитные, были без сопровождающих. Я пришел со старшей сестрой Ниной, она училась в этой же школе в третьем или четвертом классе. Все были одеты по-праздничному: женщины в цветастых платьях и полушалках, а многие мужчины, в том числе и дети, в полной казачьей форме - в чекменях с газырями, фуражках с алыми околышками и в сапогах. Пришли и многие ученики старших классов: то ли поглазеть на нас, неучей, то ли покрасоваться перед нами – ведь они были в школе уже «старожилами». У многих в руках были букеты цветов. Взрослые, поздоровавшись, тут же затеяли между собой разговор, а мы, новички, с нетерпением ждали, что же собираются делать с нами дальше. Во дворе стоял несмолкаемый равномерный гул.
Вскоре из здания школы появилась небольшая группа людей, наверное преподавателей, во главе с одетым в красивую форму с галунами и цветными нашивками директором, важно здоровавшимся со взрослыми по своему усмотрению: с одними за руку и с приветливой улыбкой, других удостаивал лишь наклоном головы, а третьим – и того меньше. Через какое-то время директор обратился ко всем присутствовавшим с просьбой вывести всех «новеньких» на середину двора, а самим отойти в сторонку. Потом поставили нас попарно «затылок в затылок» и повели в здание школы: впереди шёл директор, а по бокам учителя, видимо, чтобы мы не растерялись. Все наши родные и ученики старших классов остались во дворе.
В просторном холле школы нас разделили - девочек отвели в одну сторону, а нас, мальчишек, – в другую, и начали перекличку, зачитывали по списку наши фамилии, а мы должны были откликаться на это коротким, чем-то понравившимся мне словом «здесь». А затем какая-то женщина, похожая лицом на нашу маму, повела нас (только мальчишек!) в класс и велела рассаживаться, кому с кем нравится. Сама же отошла в сторонку и стала молча наблюдать за нашей возней. «Рассадка» проходила довольно бурно - мы перебегали с одной парты на другую, подбирали себе напарников и даже спорили из-за этого, не стесняясь взрослого человека, – но она не вмешивалась. И только когда все, в конце концов, расселись, и в классе наступила относительная тишина, женщина подошла к стоявшему перед партами столу и тихим, но внятным голосом сказала: «Дети, меня зовут Ирина Петровна, я ваша учительница и классный руководитель, буду учить вас читать, писать и считать". Это были первые слова моей первой учительницы, обращенные к нам, только что перешагнувшим порог своей первой школы малышам. Они, эти простые и ни чем не отличавшиеся от других слова, запомнились мне почему-то надолго, как будто в них заключалось что-то очень важное, чего не было в других. Слова, каких я после этого никогда уже не слышал. А что же было в них, в этих словах, какой подтекст скрывался за ними? Не знаю, я и сейчас не могу ответить с уверенностью на этот, казалось бы, простой вопрос. Могу лишь предполагать, что в моей детской голове они были восприняты - бессознательно, конечно, - как своего рода семафорный сигнал, что-де путь к познаниям и науке для меня теперь открыт, возможно...
Преподавание в станичной школе велось только на русском языке, а украинский изучался как отдельный предмет, начиная со второго или даже с третьего класса. И все учителя, хотя добрая половина из них происходила из казаков, разговаривали с нами только на русском. Исключением был лишь учитель украинского языка, Мыкола Пытровыч Коцюбинский, «щирый украинец» с опущенными, как у Тараса Бульбы, усами и нависающим над ними непомерно большим красноватым носом. Он упорно разговаривал со всеми только «на украинской мове», хотя, как утверждали взрослые, хорошо владел не только русским, но знал еще и некоторые иностранные языки. По натуре своей он был поэтом, так как любил, где только представлялась возможность, декламировать стихи украинских поэтов, особенно Тараса Шевченко и своего однофамильца Коцюбинского. И делал это мастерски - очень выразительно и с душой. И от воспитанников своих требовал, чтобы они изучали наизусть стихотворения из его настольной книги, ”Кобзаря”. Возможно, что и у меня с “подачи” Мыколы Пытровыча привилась с тех пор любовь к украинской литературе, особенно к поэзии.
Мы же, ученики, разговаривали с нашими преподавателями и отвечали на уроках на своем, каком угодно языке: кто на украинском, кто на русском, а большинство - на распространенном на Кубани диалекте, смеси украинского с русским. И все нас отлично понимали, никто не поправлял и не переспрашивал.
Школа наша была организована на свой, казачий лад, и “порядки” в ней были тоже свои, местные. Если случалось, например, что кто-нибудь из нас в чем-то провинился или не выполнил домашнего задания, ему учитель велел принести на следующий день хворостину (розгу). И провинившийся приносил её, аккуратно зачищенную от сучков и заусенцев, а часто и с вырезанными на ней какими-нибудь надписями или орнаментами – мы как будто соревновались между собой: кто принесет более красивую и умело сделанную хворостину. А учитель брал провинившегося за левую руку - правая нужна была для писания на доске и в тетради - поворачивал её вверх ладонью и "отвешивал" по ней его же хворостиной столько ударов, сколько, по расценкам экзекутора заслуживала вина ученика - пять, десять, а то и больше ударов.
Поп же, учивший нас Закону божьему, наказывал провинившихся по-своему: насыпал на пол горсточку крупной соли – он всегда носил её при себе в мешочке - и велел проштрафившемуся, закатав штаны выше колен, становиться коленями на соль на определенное им для искупления вины время.
Родители детей, разумеется, знали об этих бурсацких методах воспитания их чад, но не только не протестовали против этого варварства, а, похоже, даже одобряли эти методы.
И ученики вели себя как-то по-чудному, по-домашнему, особенно в первом классе. Надоело, например, кому-нибудь из малышей сидеть в классе, он собирал свои вещички и молча направлялся к выходу. "Ты куда, Карпенко?"- спрашивала учительница. "До дому хочу, наши мабуть уже сидають обидать, а мэнэ ныма". "Вернись-ка, дорогой, на свое место, в школе так вести себя нельзя, не положено. Давайте договоримся: если кому что-то нужно - подними руку и жди, когда я спрошу, в чем дело". И тут же, как по команде, сразу поднялось несколько рук. Что у тебя, Таранец?"- спрашивает Ирина Петровна маленького, под стать своей фамилии, паренька. "Сцять хочу" - отвечает тот. "Иди в уборную". У других примерно такие же проблемы, решение которых не представляло больших трудностей. А вот у Полищука дело посложнее. Выждав, когда учительница заметила поднятую по всем правилам его руку и спросила, что он хочет, Полищук встал и доложил: "Ырына Пытровна, а чого Лушпай бздыть, нэвозможно сыдить". "Дети, так нельзя говорить, некультурно, - тут же заметила Ирина Петровна - надо сказать: Лушпай испортил воздух". "Так я ж и кажу, шо вин так набздив, шо аж воздух испортыв", оправдывался Полищук.
Смирившись, видимо, с неподатливостью Полищука, Ирина Петровна принялась за основного виновника происшествия: надо же было как-то решать эту проблему, иначе какая же она учительница! И решила, не колеблясь, - велела Лушпаю немедленно выйти из класса. Что тот и сделал, не скрывая своей радости, так как во дворе он мог погонять мяч или заняться чем-либо еще с такими же, как и он, штрафниками. Словесное красочное обвинение, высказанное Полищуком в адрес Лушпая, надолго стало модной поговоркой не только среди детей, но и среди взрослых, для которых наши школьные события, разумеется, не оставались секретом.
С Ириной Петровной, полюбившейся всем нам, проучились мы всего один год - она вела только первые классы. На второй год нас передали Никифору Патрикеевичу Морозу, родом из казаков, получившему педагогическое образование не то в Краснодаре, не то в Ростове. В школе разговаривал он со всеми только на русском, по нашим понятиям “на интеллигентском” языке. Даже со своим младшим братом, Юмэном (наверное, Евментием), обучавшимся в нашем же классе, что вызывало у нас особое недоумение, так как всем было известно, что дома у Морозов все говорили только по-украински, в том числе и наш учитель.
Уже позднее, когда я жил далеко за пределами Кубани и вспоминал иногда о тех школьных годах в станице Ольгинской, мое внимание привлекало к себе «станичное общество», его формирование. Многие казачьи семьи, особенно из «зажиточных», позволяли себе отправлять своих детей или кого-либо из них на учебу в города (Краснодар, Ростов, Новочеркасск, Ейск), где они получали если не высшее, то, во всяком случае, вышесреднее образование. А по возвращении в станицу занимали достойное место в её «высшем обществе», как люди интеллигентные и воспитанные. И всячески старались поддерживать свое реноме, не опускаться до прежнего уровня, особенно «в поведении на людях», где и разговаривали только на «интеллигентском» языке, на грамотном русском. Ну, а дома уж как у кого получалось. Но и тут, видимо, только не «при посторонних». Когда мне случалось заходить домой к своему однокласснику Юмену Морозу, жившему вместе со своим братом, нашим учителем, я никогда не слышал, чтобы Никифор Патрикеевич разговаривал на украинском или хотя бы на «кубанском». 
В том же году наш класс отселили из школьного здания – видимо из-за недостатка там помещений – в расположенное рядом Правление, где размещалась вся станичная власть, в том числе и атаман. Тут уж обстановка была совсем иной, похожей, скорее, на казарменную. В помещении Правления всегда было людно, многие расхаживали в полном военном обмундировании, при шашках, а иногда и с ружьями, что нас, малышей, очень интересовало. В коридорах было шумно и накурено, но это никого не смущало, хотя большую часть времени на переменах мы проводили в этих самых коридорах – всё там было для нас интересно. А рядом с нашим классом находился карцер, куда сажали на короткое время в чем-то провинившихся казаков – до выяснения подробностей их проступков. Но это были в основном молодые ребята, для которых “закон еще не писан”.
Попадали иногда в карцер и довольно "крупные птицы". Во время одной из перемен мы собрались у карцера всем классом и с интересом рассматривали через зарешеченное окно бывшего атамана Ложко, прославившегося своей жестокостью и несправедливым отношением к казакам и их семьям. Одетый в белую черкеску огромный атаман с заложенными за спину руками ходил быстро крупными шагами из угла в угол по карцеру, озираясь исподлобья, как загнанный в клетку зверь. И вдруг остановился против окна и заорал громовым голосом, указывая на нас: «Часовой, это что за мразь, убрать немедленно!» Нас, конечно, как ветром сдуло, не понадобилось и вмешательства часового.
Отчетливо запомнились мне из тех далёких школьных лет и некоторые другие события. Жил я тогда у тётки Катерины, сестры отца, выданной замуж за «городовика» Болдуева, имевшего на станичном базаре небольшой магазин, лавку с довольно широким ассортиментом товаров. У меня завелось в то время много друзей, в основном среди школьников, с которыми я проводил всё свободное время, а его было более, чем достаточно. Мы играли обычно у кого-нибудь из них во дворе или на единственной в станице утопающей в зелени площади, служившей своего рода променадом для местной публики. На этой же площади проводили своё время и ученики старших классов нашей школы, многие из которых позволяли себе курить папиросы и открыто ухаживать за девушками. Нам, малышам, представлялись они почти взрослыми, и мы с интересом наблюдали за их поведением и выдумками, завидовали им.
Особенно сильно интриговала нас деятельность так называемой "Семёрки диких африканских животных", в которой были и жираф, и слон, и буйвол, и другие представители африканской фауны. Это была созданная по принципу масонской ложи группа старшеклассников, ставившая целью, как говорилось в её уставе, "возвращать на землю" или "остужать" не в меру зарвавшихся и позволявших себе всякого рода издевательства в отношении учащихся и вообще зависящих от них людей. Деятельность "Семерки" распространялась в основном на преподавательский и руководящий состав школы, хотя нередко перепадало от неё и станичным чиновникам довольно высокого ранга. К "провинившимся" она применяла самые различные, часто довольно остроумные и злые методы воздействия, начиная от замены в их дворах в ночное время ворот и калиток, натягивания струн на пути их следования и кончая рассылкой им мастерски изготовленных, но фальшивых приглашений на вымышленные юбилейные торжества или обеды к кому-либо из станичного начальства или к попу. А особенно зловредным и несправедливым преподавателям борцы за справедливость умудрялись даже подсыпать в их буфетные завтраки или чай большую дозу слабительного... Делалось всё это, разумеется, в строгой секретности, предусмотренной выработанным "Семеркой" уставом, за нарушение которого виновные немедленно исключались из группы. О существовании "Семерки" и её проделках знали в станице многие, но уличить её в каком-то конкретном преступлении или хулиганстве было очень трудно: слишком "чистой" была её работа.
Одно время ученики младших классов увлекались так называемыми "фантиками", которыми торговала в своем ларьке на базаре горбатая Лизавета. Это пакетики, свернутые в виде конфет с заманчивыми рисунками на внешней стороне, внутри которых находилась какая-нибудь безделушка – нагрудный значок, ученическая или солдатская кокарда на головной убор, сделанная под серебро или золото брошка, а иногда и ручные часики, которые хоть и не показывали точного времени, но внешне их трудно было отличить от настоящих часов - и стрелки переводились, и внутри что-то тикало. Многим из нас хотелось пофорсить перед своими товарищами таким приобретением. К сожалению, на такую удачу можно было рассчитывать лишь в том случае, если сразу закупишь дюжины две-три фантиков, не меньше. Я же на свои гроши, которыми тётка снабжала меня от случая к случаю, позволить себе этого не мог.
Однажды, придя из школы, когда дома никого не было, я заметил на буфете какую-то цветную бумажку, которая чем-то сразу меня заинтересовала. Это оказалось купюрой в десять рублей, "красненькой", как называли её ласкательно взрослые. Повертел я её в руках и со вздохом положил обратно на место. А в подсознании промелькнуло: вот бы на такие деньги закупить фантиков - тут бы наверняка были и ножичек, и часы, а может кое-что и поценнее! Но кто же мне их даст, такие деньги, как же, держи карман шире. И я решительно отвернулся от "красненькой", стараясь поскорее выбросить из головы даже мысли о ней. А она, стервоза, как будто магнитом притягивала меня к себе, нашептывая: а ты не бойся, возьми меня в руки да рассмотри хорошенько, смелее, смелее... И я снова вернулся к своей искусительнице, повертел её в руках, а потом зажал крепко в кулак, как бы стремясь заглушить её противный шепот, и... бросился бегом на базар, к Лизавете. Выложил перед ней скомканную "красненькую" и выпалил, едва переводя дыхание: фантиков, на все! Лизавета, вероятно, сразу же заподозрила что-то неладное - откуда у пацана такие деньги? И сказала мне, что у неё осталось только с десяток фантиков, которые она может дать мне сейчас. И выложила их передо мной, а «красненькую» взяла себе, пообещав приготовить для меня остальные фантики к следующему дню.
А как только я убежал с полученными фантиками, она тут же прикрыла свой ларёк и отправилась в лавку Болдуевых рассказать тётке Катерине о новоявленном капиталисте. Та, естественно, всполошилась и помчалась домой, где застала меня в самый разгар моей "ворожбы" над фантиками. Отпираться было бесполезно, все улики налицо, пришлось во всём сознаться. Тётка долго читала мне мораль, стыдила и перечисляла все мученья, какими придется мне расплачиваться за свой проступок на том свете. А под конец пригрозила даже рассказать обо всём нашему школьному попу, что меня напугало больше всего. И рассказала, только не попу, а дяде Михаилу, неожиданно появившемуся в станице. А тот, не желая, видимо, брать на себя неприятную миссию по "перевоспитанию" - он не любил заниматься такими делами, - сразу же увез меня на хутор. Ну, а там ждала меня, как и положено было в нашем обиходе, настоящая расправа: сначала отец основательно "выпорол" ремнем на конюшне, а затем определил меня в пастухи на неопределенное время, что было для меня самым большим позором. Я никому не мог смотреть в глаза, и сразу же после пригона худобы домой убегал спать, не появляясь даже на ужин. Мамы тогда у нас уже не было, она умерла с полгода тому назад, а то бы она обязательно заступилась за меня, несмотря на то, что это решительно осуждалось старшими, особенно дедом и отцом, задававшими тон в воспитании детей. Обед приносил мне на толоку пастушонок Ванюшка, которого я сменил на его посту. Его я не стеснялся, рассказывал ему о том, как всё случилось, и он искренне переживал за меня.
Прошло не меньше недели с тех пор, как я был наказан, и вдруг дядя Сима, хорошо ко мне относившийся, сообщает вечером, что на следующий день рано утром, чтобы успеть в школу, он отвезет меня в Ольгинскую для продолжения учёбы. С тех пор интерес к фантикам у меня пропал, показалось мне это дело нестоящим и даже рискованным.
Проучился я Ольгинской года три, а затем решено было не отдавать меня больше в школу. Моё дальнейшее образование взял на себя дядя Сима, открывший вдруг в себе преподавательский талант.

Кубань на распутьи.

Советская власть на Кубани была установлена по меньшей мере года на два позже, чем во всей России, где-то в 1920 году. А до этого там хозяйничали генералы Деникин, Корнилов, Алексеев и другие правители монархического и антисоветского толка, а под конец - барон Врангель со своей армадой. И всё это время на Кубани шли непрерывные бои, власть переходила из одних рук в другие. Наши хутора часто оказывались в центре таких сражений, и их жители вынуждены были в это время прятаться в погребах и еще в каких-нибудь укрытиях. Нас, детей, все эти передряги не столько пугали, сколько интересовали - ведь так много было всяких занятных вещей, включая винтовки, револьверы, гранаты, не говоря уже о кучах патронов самых различных калибров и назначений, которые можно было найти вокруг после каждой из стычек противоборствующих сторон. Ну, а что касалось подстерегавших нас на каждом шагу смертельных опасностей, так разве ж мы задумывались тогда об этом?

Помнится случай, когда на наш хутор нагрянула целая армия не то "красных", не то "белых" с пушками и пулеметами. Начали быстро рыть с одной стороны двора окопы, а остальные солдаты бегали зачем-то из одного помещения в другое, как будто в поисках надёжного укрытия перед предстоящим боем. Бабке и деду, а также нам, детям, было приказано спрятаться в погребе. Так разве ж нас туда загонишь! У бабки, к тому же, сильно болели ноги, и ни в какой погреб она, естественно, спуститься не могла. Ей очень хотелось повидаться с военным врачом и посоветоваться с ним относительно своего недуга: в нашей семье почему-то укоренилось мнение, что военные врачи - самые квалифицированные медики. И ей таки удалось встретиться с человеком, который представился как военный врач. Я был свидетелем того, как бабка, не зная, как обращаться к этому человеку, со слезами на глазах умоляла его о помощи: "Товарищ господин доктор, прошу вас, помогите моей беде, век буду молить бога, чтобы вас не убило и не ранило". И он прописал ей какое-то лечение, не знаю только, помогло ли оно ей.
Бой, к нашему счастью, почему-то в тот раз не состоялся - воинская часть быстро собралась и ринулась с нашего хутора дальше - то ли в наступление, то ли наутёк. А хутор наш чудом уцелел, если не считать вполне поправимого ущерба, причиненного неожиданным нашествием.
В станице Ольгинской, так же, наверное, как и в других кубанских станицах, стихийно возникали различные комитеты и организации, выступавшие с политическими требованиями: одни - за скорейшее установление советской власти, другие - за восстановление монархии и возвращение на престол царя, третьи - за кого-нибудь из дерущихся на юге России генералов, а то и просто "За святую Россию" или "За Ленина и Троцкого" - о Сталине в те годы никто на Кубани не слышал. Фактическая же власть в станице хотя и находилась в руках местных правителей, казачьих атаманов, но, случалось, переходила на какое-то время в руки станичной "гольтепы" – незаможной части казачества. И тогда начинались расправы с теми, кто позволял себе, находясь у власти, измываться и бесчинствовать над бедняками, эксплуатировать их. Одним из примеров такого возмездия был арест и водворение в кутузку матёрого атамана Ложко, о котором уже говорилось выше. Не знаю, чем закончилось это дело, но хорошо помню, что драчка между враждующими сторонами за этого пленника шла настолько горячая, что к зданию Правления мирным гражданам невозможно было и подступиться. И мы, ученики, занимавшиеся в этом здании, несколько дней в школу не ходили, отсиживались по домам. Мне лично тётка Катерина, у которой я тогда жил, строго-настрого наказала, "к Правлению и близко не подходить", а как хотелось! 
Такая чехарда в общественном размежевании наблюдалась не только в масштабах станицы, но и в более узких кругах, нередко даже в семейных. В семье моей тётки часто собирались их друзья или просто знакомые, почему-то преимущественно мужчины, придерживавшиеся самых различных политических ориентаций: одни считали себя "деникинцами" и вроде гордились этим, другие сочувствовали Корнилову, а третьи, щеголявшие в новеньком английском обмундировании, связали свою судьбу с так называемой "добровольческой армией", находившейся на содержании Англии. И никто из них, казалось, не видел в этом ничего странного, как будто речь шла всего лишь о различных вкусах в еде: одному нравится на десерт компот, другому - кисель, а третий предпочитает чай или кофе. Собирались вместе, ели-пили, веселились, добродушно подшучивали друг над другом, называя кого "корнилычем", кого "керзоновцем", а кого просто кадетом, в зависимости от их ориентации на того или иного претендента на российский престол. Но это только поначалу, а затем начинались споры о преимуществах того или иного политического курса, о том, чей генерал правильнее и надежнее, и почему только на него надо ориентироваться. И споры эти носили, как правило, настолько эмоциональный характер, что под конец становились похожими на обычную ругань, а их участники часто расходились, даже не попрощавшись друг с другом. Будучи невольным свидетелем этих споров - квартира была небольшая, и мне приходилось спать в той же комнате, где собирались гости, - я, по малости своей, тогда, естественно, не разбирался в их сути, но внешняя сторона таких баталий запомнилась мне очень хорошо. 
Кубань принимала советскую власть отнюдь не с распростертыми объятиями. Это был край врожденных хозяев-хлеборобов, привыкших трудиться, пусть даже на небольших, но на своих собственных наделах земли, своими лошадьми или волами и своим, часто однолемешным, плугом. Собственность в их глазах была основой их хозяйственности, достоинства и независимости. И тот, кто покушался на эту собственность, не мог рассчитывать на дружбу с казаками, даже с небогатыми. В Ольгинской набралась лишь небольшая прослойка бедняков, "гольтепы" (как их презрительно называли "самостоятельные хозяева"), начавшая создавать в станице всякого рода "комбеды" или "комнезамы" и комитеты в поддержку советской власти. Но влияние этих "комов" в основной массе казачества было незначительным, по крайней мере, на первых порах после революции. Они опирались, главным образом, на иногородних, "городовиков", и на бедняцкий слой казаков.
Положение заметно стало меняться лишь тогда, когда войска революционной России разгромили окопавшихся на Юге генералов и вытеснили остатки врангелевской армады за кордон. В станице был создан совет казачьих и солдатских депутатов, в основном из станичной бедноты, который и взял всю власть в свои руки, стал устанавливать новые советские порядки. Против этой власти спорить было уже трудно, она могла и силу применить. Но до любви было еще очень далеко - "комиссаров" по-прежнему не любили (и долго еще!), всячески пакостили им, а то и просто убивали.
В станице стало очень беспокойно, и наши опекуны перестали отдавать меня в станичную школу, о чем я очень сожалел. Дядя Максим решил сам заниматься со всеми нами, особенно со мной и сестрой Ниной.
На хуторе в это время происходили тоже довольно необычные события. Нас стали часто навещать какие-то странные люди, одетые в разношерстные пиджаки и брюки непонятного происхождения, но с холёными руками и лицами, и разговаривали по-интеллигентному, не на кубанском диалекте. Они обычно подолгу беседовали о чем-то с дедом или с дядей Максимом, а затем, подкрепившись предложенной им миской борща или каши, уходили. И лишь двое из таких прохожих застряли у нас на хуторе: один, соорудив из фанерного листа стол и разложив на нём большой белый лист бумаги, начал на ней что-то рисовать. Как я потом узнал, он собирался делать чертёжи парового локомотива от молотилки, купленной дедом на паях с несколькими соседями-хуторянами. А другой стал что-то делать на конюшне и в коровнике, помогать уже имевшемуся у нас работнику. Хотя нам, детям, ни об этих новых "работниках", ни о тех, что у нас не задержались, никто из взрослых не рассказывал, все "темнили", из их разговоров между собой было ясно, что все эти "странные люди" - офицеры врангелевской армии, не желавшие удирать за границу и искавшие возможность пристроиться где-нибудь хоть на какую-то, даже самую грязную работу, лишь бы сойти за "пролетария", за трудящегося, и тем самым попытаться избежать грозившей им от "комиссаров" расправы. Надеялись, видимо, что советская власть долго не продержится, и что они снова окажутся "в седле". Они готовы были работать бесплатно, просто за харчи и угол, только бы переждать "смутное время". Но не могли же дед и дядя Максим приютить их всех на хуторе, хотя, похоже, и сочувствовали им, - довольно уже и того, что нашлась такая возможность для двоих.

Симпатии деда и братьев отца, Максима и Михаила, были, как мне рассказывали потом, на стороне сил, выступавших за сохранение монархии или другого близкого ей строя. Но только не за Ленина и Троцкого, которые собирались "у всех всё отобрать". 
Вскоре мы почувствовали на себе руку советской власти: явившаяся к нам на хутор продовольственная комиссия отмерила нам несколько мешков пшеницы на прокорм, а остальное, что было в амбаре, "реквизировала", опечатала амбар, приставила к нему часового с винтовкой для охраны и уехала.
Нас, пацанов, очень интересовал этот часовой, которого мы воспринимали не иначе, как представителя советской власти. Молодой, белобрысый с завитушками парнишка лет восемнадцати, не больше, с круглым деревенским лицом, в защитного цвета гимнастерке и штанах-галифе, в грубых кожаных ботинках, одетых на босые ноги, он, в наших детских глазах, являлся олицетворением тех народных сил, которые пытались переделать сложившийся на земле порядок на свой лад. Ну как же тут не интересоваться таким человеком! А что это за "новый лад", что он сулит нам в будущем – мы просто не задумывались над этим. Нас больше интересовало поведение этого нового человека, и мы внимательно наблюдали за ним, за его действиями, как будто он тут же, на наших глазах начнет что-то делать по переустройству нашей жизни. И обо всем виденном, разумеется, докладывали взрослым. А часовой, видя, что его персона привлекает такое внимание, похоже было, пыжился изо всех сил, чтобы показать свою не последнюю значимость в становлении новых порядков: ходил размеренным шагом, как на параде, вдоль амбарного фасада, не снимая с плеча висевшую на ремне винтовку – основу новой власти. Иногда останавливался, прислонял эту "основу" к стенке амбара и важно сооружал себе "козью ножку" - папиросу-самокрутку, изогнутую наподобие трубки. Тут уж нашему восхищению не было предела, такой орел!
Особенно интересно было наблюдать, с какой решительностью часовой "уплетал" свой обед, приносимый кухаркой. В это время он, очевидно, забывал и про свой революционный долг, и про свою "оружию", мирно стоявшую у амбарной стенки. Тут он, как нам казалось, ничем не отличался от нас, пацанов, и каждый из нас легко мог вообразить себя на его месте: такой же простой и доступный, разве что более голодный, чем мы. И чем больше мы обнаруживали в нём обычных человеческих качеств, тем больше проникались к нему симпатией. В конце концов мы нашли к нему подход - стали задавать ему вопросы, на которые он отвечал не сразу, а немного поважничав - подумаешь, со всякой цивильной мелкотой вступать в разговоры! Но мы ему то молочка выпросим у кухарки и принесем в неурочное время, то воды, то какую-нибудь конфетку - и наша "советская власть" стала постепенно оттаивать и даже разрешать дотрагиваться до винтовки, а это уже почти доверие!
Мне только сейчас пришла в голову мысль: почему же так получалось - у нас реквизировали пшеницу и мы же должны были кормить часового, охранявшего от нас эту самую пшеницу? Видимо, в то время такие вопросы ни у кого не возникали. Не оставили они следа и в моей, детской памяти. А вот часовой около нашего амбара почему-то застрял в ней надолго. Уже много лет спустя, когда приходилось в какой-либо связи задумывался о советской власти, то эта власть наиболее зримо и доходчиво представлялась мне в примитивном, простом образе этого деревенского парнишки в "галифе" и грубых ботинках, зашнурованных шпагатными веревками. И, как ни странно, парнишка этот в моём представлении чем-то смахивал на меня. Кто знает, может вот с этого парнишки всё и началось: и зачатки непроизвольного осознания того, что происходит вокруг нас, и постепенное отчуждение от хуторской жизни, и тяга к городу, большому коллективу, где происходят настоящие и чего-то стоящие события... Возможно, вполне возможно.

ХУТОРСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ.

После смерти отца, когда я, старшая сестра и два наших младших брата остались круглыми сиротами, дядя Максим – мы звали его дядей Симой, - имевший явные склонности к педагогике и весьма скептически относившийся к образовательной программе станичной Вышеначальной школы, решил заниматься с нами дома по своей, как он утверждал, "рациональной и целенаправленной программе". Сестру Нину он стал готовить к сдаче экзаменов экстерном за полный курс женской гимназии, а меня - по своей программе "рационального среднего образования". Нине задавал он много и спрашивал довольно строго, часто доводя её до слёз. Особенно донимал он её древней историей и литературой. Она же заучивала всё из этих трудно дававшихся ей дисциплин вслух, полагая, что так лучше запоминается. А я, будучи невольным слушателем её зубрёжки, запоминал автоматически многое из того, что никогда в жизни мне и не понадобилось, хотя кое-что и мне было знать не вредно. Так как дядя Сима многое задавал нам из одних и тех же источников, например, из имевшегося в семейной библиотеке толстенного "Чтеца декламатора", где были собраны лучшие произведения русских поэтов, я легко справлялся со своими заданиями, так как многое уже выучил "на слух" от Нины, и дядя часто хвалил меня за прилежание. 
"Начинял" же он меня в основном "мужскими" дисциплинами - физикой, математикой, русским языком, а всякие там древние истории с их Навуходоноссорами и Рамзесами, а также космография и астрономия оставались на долю сестры. Правда, по русской истории и меня натаскивал порядком, начиная от Рюрика, Трувора и Синеуса, Кия, Щека и Хорива вплоть до Ивана Калиты и начала династии Романовых. А уж в этой династии требовал от меня все подробности: и когда кто вступил на престол, и сколько сидел на нем, и что совершил за время своего правления, и кто его сменил на престоле, каким образом - в связи со смертью или по иной причине, и тому подобные детали. Надо отдать дяде Симе должное - учителем он был требовательным и строгим, и то, что "вдолбил" он в мою детскую голову когда-то, осталось в ней навсегда, за что я ему очень признателен. 
Хотелось бы особо отметить, что именно дядя Сима, а позднее и его жена тётя Дуся привили мне любовь к чтению художественной литературы. С их подачи я прочел еще в детстве почти все произведения Н.В. Гоголя, стихотворения Н.А. Некрасова, многое из произведений А.С. Пушкина и Л.Н. Толстого. А такие, как "Евгений Онегин", "Кому на Руси жить хорошо", не говоря уже о многих мелких стихотворениях Пушкина и Некрасова, я так обстоятельно выучил, что помнил их всю жизнь и сейчас еще многое могу воспроизвести по памяти. Возможно, что дядины усилия в этом деле оказались одной из главных составляющих моего образования.
Попутно дядя Сима приучал меня и к слесарному ремеслу, он был неплохим механиком и любил это дело. А мне нравилось смотреть, как он работает, и быть у него на подхвате. И он охотно принимал мою помощь: то протереть какую-нибудь деталь, то что-то подпилить или выровнять, то подать ему какой-нибудь из инструментов, одни названия которых требовали определенных знаний и навыков, то "подуть" - поддать кузнечным мехом воздуха в затухающий в горне огонь. А иногда поручал даже разборку или сборку какого-нибудь несложного узла от сенокосилки или веялки, а это уже кое-что, чем можно было такому пацану гордиться. И мне казалось, что я работаю вместе с ним, с дядей Симой.
Впрочем, дядя Сима был не единственным моим учителем в слесарном деле, был еще Пантелеич. В первые годы после введения советской властью новой экономической политики (НЭП), развязавшей индивидуальную инициативу в экономике, зашевелились и кубанские хуторяне: начали расширять и интенсифицировать свои хозяйства, механизировать процессы сельскохозяйственного производства. Не отставали в этом деле и наши мужики – дед, Яков Филиппович, с сыновьями, Максимом и Михаилом. Совместно со своими ближайшими соседями, такими же хуторянами, они приобрели трактор «Фордзон» и паровую молотилку, которые использовали поочередно для обработки своей пахотной земли и уборки урожаев. А для обслуживания этой техники наняли машиниста и кочегара. Оба они были одинокими, и жили в специальном вагончике, постоянно находившемся при молотилке. Машиниста звали Пантелеичем, а какими были его имя и фамилия – мне неизвестно, возможно, что этого не знали и многие взрослые – для всех он был просто Пантелеичем и это, казалось, включало в себя и всё остальное. Таким он и остался в моей памяти, как пушкинский Савельич из "Капитанской дочки". Это был небольшого роста человек лет под пятьдесят по тем временам, с проседью в черных густых и немного вьющихся волосах, с выразительным круглым лицом, украшенным большими серыми глазами. Он был незаурядным специалистом в области паровых машин и локомотивов.
Помимо того, что Пантелеич был хорошим мастером в своей области, он отличался еще характерными личными особенностями, делавшими его персону неординарной. Он заслуженно считал себя представителем технической интеллигенции и старался делать всё от него зависящее, чтобы оправдать эту сословную принадлежность. Питался он, в отличие от других наемных рабочих, "за хозяйским столом", вместе с нами. К столу являлся всегда вовремя, переодетым, умытым и аккуратно причесанным, чинно здоровался общим поклоном со всеми и обязательно спрашивал у бабки: "Как сегодня изволили почивать, Ольга Михайловна?" И усаживался на свое место. Был немногословен и за речью своей, казалось, следил очень внимательно, всячески стараясь как-то "облагородить" её. Такие слова, например, как "пускать" или "бежать", похоже, казались ему грубоватыми, и он старался "улучшить" их более мягкими шипящими. И у него получалось соответственно "пущать" и "бечь". А уж букву "х" Пантелеич, видимо, вообще считал непристойной и там, где возможно, заменял её на букву "ф". Такие слова, как "хутор", "хулиган", "хворост" или "хвастовство" он произносил не иначе, как "футор", "фулюган", "форост," "фастовство". Даже собственные имена и фамилии, содержавшие букву "х", умудрялся переделывать на свой лад: Лохвицких, например, наших соседей, именовал только Лофицкими, а Хлевовых - Флевовыми.
Закончив завтрак или обед, Пантелеич не имел привычки задерживаться за столом. Взглянув на свой карманный хронометр, встряхивал головой - дескать, так много времени! - произносил своё фирменное "Надо бечь, пора" и, откланявшись, поспешно уходил своей особой иноходью к молотилке или в мастерскую. Ах, это чудесное «Надо бечь»! Оно так нам, детям, нравилось, что мы запомнили его на всю жизнь. А Павло и сам, будучи уже взрослым, часто употреблял его, в шутку, конечно, для украшения речи.
Почему Пантелеич оказался бобылем и был ли он вообще когда-нибудь женат, мне неизвестно, но к женщинам, насколько мне запомнилось, он относился с каким-то особым уважением, буквально боготворил их. Он никогда не позволял себе сидеть в присутствии стоявшей женщины и, тем более, разговаривать с ней сидя. Нам, детям, казалось смешным и неестественным, что Пантелеич даже к девчонкам школьного возраста обращался только на «вы» и всегда с приветливой улыбкой. Мы часто копировали эту его манеру в нашем обращении с сестрой Ниной или с двоюродными сестрами, когда приходилось с ними встречаться, что очень смешило их.
Большой интерес проявлял Пантелеич ко всякого рода дискуссиям на политические темы, и на хуторе многие называли его в шутку «политиком». Когда Пантелеичу удавалось выбраться в ближайшую станицу, – а в летнее время такое бывало возможным только во время проливных дождей, когда молотилка не работала - он обязательно привозил оттуда «массу политических новостей» и обязательно несколько газет, которые зачитывал потом до полного износа. В такие периоды к нему в вагончик часто заходил наш дед, Яков Филиппович, и они долго и громко беседовали о чем-то, как будто спорили или ругались. А нам, детям, было очень интересно слушать их возбужденный разговор, и мы нередко пристраивались «втихомолку» на соломе, наваленной большой кучей рядом с вагончиком - ею топили паровик. И хотя никто из нас не мог понять, о чем они спорили, из разговоров взрослых до нас доходило, что дед и Пантелеич «беседуют о политике», и говорилось это почему-то шепотом и с каким-то уважением, как будто о чем-то запретном и для других недоступном. А это еще больше подогревало наш интерес к этой беседе, и мы с еще большим усердием старались хоть что-нибудь понять из того, что удавалось услышать. Но понимали немного, а вернее – совсем ничего. Запоминались же из этих подслушиваний в основном такие, казавшиеся нам очень смешными и какими-то «учёными», имена и названия, как Пуанкаре, Керзон, Вильсон, Черчилль, Антанта, Интервенция, которыми мы часто потом обзывали друг друга, вкладывая в них свои понятия и представления в меру фантазии каждого из нас.
Свою профессию машиниста Пантелеич считал очень важной и, возможно, даже в какой-то степени загадочной, таинственной. А запуск молотилки превращал в своеобразный ритуал. Становился недалеко от локомотива в позу Наполеона и, держа одну руку за спиной, вынимал другой рукой из жилетного кармана большие часы, внимательно смотрел на них, а затем на кочегара Костю, стоявшего у пускового рычага, и давал команду негромким, но твердым голосом: "Пущай". Костя, постукивая по рычагу кулаком, начинал подавать пар в цилиндры локомотива, и огромный маховик приходил в движение, передавая его через широкий ремень, «пасс», молотилке. И только после того, как молотилка набирала положенную скорость, Пантелеич давал рукой команду рабочим подавать несмолоченную пшеницу на элеватор. Любил, подойдя к локомотиву или молотилке, демонстрировать свое мастерство тем, что брался рукой за какую-нибудь движущуюся деталь и "прислушивался", не "бьёт" ли она, не ослабли ли крепления, ощупывал подшипники – всё ли с ними в порядке, не греются ли. При этом его лицо принимало загадочное выражение, а брови вопросительно поднимались.
Пантелеича знали не только на наших хуторах, он был известен, как специалист своего дела, в довольно широкой округе. Как-то прислали за ним из станицы Брыньковской, где-то в пятнадцати верстах от нашего хутора, с просьбой приехать на мукомольную мельницу тамошнего богача Хорошилова, где случилось какое-то ЧеПе. Приехал и увидел, что главная трансмиссия в машинном отделении двухэтажной мельницы вращается нормально, но идущие от неё приводные ремни скользят по шкивам и не приводят в движение оборудование мельницы. Что только не делали местные мастера - и ремни перешивали, натягивали их, и канифоль под ремни сыпали горстями - ничего не помогало. Пантелеич молча осмотрелся, внимательно исследовал ремни и шкивы, а затем, подозвав к себе мальчугана-смазчика, велел ему взять молоток, забраться под крышу и выбить там несколько шибок в застекленном потолке мельницы. Тот выполнил его поручение. А Пантелеич, ни с кем не делясь своими соображениями, заложив руки за спину, молча прохаживался по машинному залу перед недоумевающими зрителями. Минут через пятнадцать-двадцать подал команду "пущай", и мельница заработала, как ни в чем не бывало. А Панетелеич, попрощавшись с управляющим, вышел, сел в стоявшую у входа пролётку и укатил восвояси, отказавшись даже от настойчиво предлагаемого вознаграждения. 
Спустя какое-то время, он рассказал нашим дядьям, в чем заключался его "фокус". Оказывается, из-за сильной жары - а дело было где-то в середине лета - канифоль, которую подсыпают под приводные ремни для создания лучшего сцепления их со шкивами, растопилась от перегрева и превратилась в жидкость, способствующую скольжению ремней по шкивам. Поступивший через выбитые шибки свежий ветерок охладил канифоль, и она снова стала выполнять своё предназначение. Таков был наш Пантелеич!
Вот он и был моим вторым учителем, наряду с дядей Симой, в слесарно-механическом деле. Именно он научил меня пользоваться ненормативными, "народными" средствами: то расплавившийся подшипник заменит на какое-то время выпиленной из твердого дерева чуркой по размеру вала, то особым приемом заставит сорванную на штыре или трубе резьбу поработать еще какое-то время, то придумает специальное приспособление для натяжки шин на колеса для тягалок. Придумывал же он очень много, и всё за счет "народной смекалки". А как закаливал стальные поковки, следя по «цветам побежалости» за меняющейся быстро твердостью изделия! И меня приучал к этому, рассказывал, пояснял. Помню также, как Пантелеич учил меня паять - оловом и медью - и лудить самовары. Много штанов и рубах пожег я тогда, за что мне крепко попадало и от бабки, и от тёти Дуси.
Короче говоря, дядя Сима и Пантелеич не только научили меня мастерству, но привили мне и любовь к нему. И всё это ох как пригодилось в жизни. Я редко потом обращался за помощью к разного рода слесарям и сантехникам, всё старался делать сам, и получалось у меня не хуже, чем у заправских мастеров. Это без хвастовства.
И все же хуторская жизнь мне не нравилась, очень уж скучно жить где-то на отшибе, на одиноко стоявшем в степи хуторе. После того, как я пожил в станице Ольгинской, где у меня завелось много друзей, я все чаще стал задумываться над тем, как бы оторваться от хуторской жизни - меня тянуло в город или хотя бы в большую станицу, где, по-моему, была настоящая, веселая и содержательная жизнь. И не только задумывался, но предпринимал и кое-какие конкретные шаги к тому, чтобы убежать с хутора. И убегал, но... не добежал, смелости не хватило.
Как-то весной собрал я все свои так называемые «ценности», из которых самыми существенными были небольшая сумма накопленных постепенно и занятых у Косирченко под большие проценты денег, а также неизвестно каким образом попавший в мои руки настоящий кавказский кинжал, рукоятка и ножны которого были украшены позолоченной филигранью со вставленными в неё разноцветными камешками, и ранним утром, когда на хуторе все еще спали, отправился в путь, держа курс на Краснодар. Сначала добрался до хорошо знакомой мне железнодорожной станции станицы Ольгинской, а затем, свернув на железную дорогу – так было надёжнее, не заблудишься – зашагал по шпалам в сторону города. Шёл я довольно быстро и уверенно, ни о чем не задумываясь - мне казалось тогда, что стоит добраться до какой-нибудь городской фабрики или завода, и меня сразу же примут там, помогут "встать на ноги", определят и на работу и на учёбу. А откуда взялась такая уверенность - я и сейчас объяснить не могу, скорее всего из наслушанных в Ольгинской разговоров, когда я там учился.
Шёл я долго и никакой усталости не чувствовал, и даже не задумывался о том, что может ожидать меня впереди. Но вскоре в голове или в душе возникло ощущение какого-то непонятного беспокойства, как будто я что-то забыл сделать перед уходом с хутора или сделал, но не так, как надо было. И это ощущение всё время усиливалось и всё больше донимало меня, стало даже как-то выбивать из колеи, мешало идти. Пришлось сойти с дороги и сесть передохнуть под оказавшимся на обочине развесистым деревом. Есть не хотелось, но в голову полезли разные ненужные мысли, похожие на сомнения в правильности моего поступка, особенно в том, как жестоко я поступил со своими близкими, удрал, не попрощавшись, как воришка. Даже бабка с дедом, к которым, признаюсь, не питал я большой любви, представились мне теперь горько оплакивавшими моё исчезновение. А уж о дяде Симе и тёте Дусе, так много делавших для нас, сирот, и о моих сестре с малыми братьями и говорить нечего, всех их стало мне вдруг очень жалко. А больше всего стало жаль себя-сироту, которому не с кем даже посоветоваться, что делать. И слезы вдруг полились сами собой, отчего я почувствовал какое-то облегчение и вскоре уснул. Спал я, видимо, долго, так как солнце успело уже за это время перевалить на другую сторону небосклона. Почувствовав голод, подкрепился прихваченными с хутора тайком хлебом и салом, поднялся, вернулся на железнодорожное полотно и зашагал с новыми силами. Но теперь уже не в сторону Краснодара, а обратно, в сторону Ольгинской. И на душе стало вдруг так легко и спокойно, как будто я нашел, наконец, решение долго мучившей меня задачи. Короче говоря, "не хватило духу", чтобы оторваться от родимой пуповины, шагнуть в неизвестность. Сказывался, конечно, и возраст – мне ведь тогда едва перевалило за первый десяток. Дома никому я о своем походе не рассказывал, стыдно было.
И снова окунулся я в хуторскую жизнь и как будто даже смирился с нею. Но судьба не забывала о мечущемся мальчонке. Появившийся как-то на хуторе наш коммерсант, дядя Миша, курсировавший между Краснодаром и кубанскими станицами, рассказал, что в городе он виделся с Левандовскими, давнишними друзьями нашей семьи, и что они могли бы взять меня на квартиру, если возникнет необходимость определить меня в городскую школу. Похоже, что дядя Сима уже вел в семье разговоры на эту тему, иначе с чего бы это Михаилу затрагивать этот вопрос в беседе с Левандовскими. 
Сообщение дяди Миши дошло и до меня, и я не мог дождаться, когда эта новость обретет реальное воплощение в жизнь. Мне не терпелось услышать от самого дяди Симы, что меня собираются отправить в Краснодар учиться. И я всячески старался угодить своему главному покровителю, способствуя этим, как мне казалось, созданию у него впечатления, что я уже "созрел" для учёбы в городе. А он все молчал, хотя время подходило к осени, к началу учебного года.
Как-то во время ужина, когда вся семья была в сборе за столом, дядя Сима торжественно объявил, что они с дедушкой (!) решили за моё примерное поведение отправить меня на учёбу в Краснодар в надежде, что я своей отличной учебой и достойным поведением оправдаю этот их шаг. Я был настолько обрадован этим сообщением - хотя давно уже ожидал его, - что не мог вымолвить и слова, не говоря уже о какой-то там благодарности или обещании.
Все оставшиеся до отъезда дни тянулись очень долго в различных сборах и повторении основных учебных дисциплин - тут уж дядя Сима никакого спуска мне не давал, выжимал из меня всё, что было можно. И я, конечно, старался, не нуждаясь в понукании. Еще бы, дождаться осуществления своей заветной мечты - уехать в город! Под наплывом такого счастья я, по-моему, и сам сразу как-то изменился в лучшую сторону: стал каким-то вежливым, уступчивым и подчеркнуто благожелательным в отношении других, щедрым. Шурке и Павлу раздал все свои "ценности", простил им все "чуханки" и "заверты", теперь они были мне не нужны. И ко мне, казалось, все стали относиться по-иному, с большей добротой. Даже Бадей, похоже, сожалел о нашем предстоящем расставании – за кем же он будет теперь «охотиться».
Наконец наступил день моего отъезда в Краснодар. Не знаю, почему, но я как-то подсознательно чувствовал, что уезжаю я с хутора навсегда, что в места своего раннего детства я не вернусь больше никогда. И от этого мне становилось очень грустно, грустно настолько, что я уходил в какое-нибудь укромное место, где меня никто не мог увидеть, и там плакал горькими слезами. А если бы меня спросили, почему и о чем я плачу – ведь меня ожидала новая и, наверное, интересная жизнь - ответить на этот вопрос я бы не смог. Скорее всего, как мне кажется теперь, плакал я о своем уходящем детстве, оно всегда казалось мне потом самым прекрасным, и вспоминал я о нём с особой теплотой. 
Уезжали мы в Краснодар с дядей Мишей подводой-бричкой, запряженной парой лошадей и нагруженной мешками с зерном пшеницы и всяких круп собственного производства: Михаил собирался продать все это на краснодарском рынке. Провожали нас, а, вернее, меня, всем хутором, как будто в солдаты или на чужбину. И мне хотелось, чтобы эта печальная процедура как можно быстрее закончилась, боялся расплакаться. Выехали мы с хутора не очень рано, и поэтому пришлось заночевать в одной из станиц перед самым Краснодаром, где у Михаила были знакомые. А на другой день рано утром отправились прямо на краснодарский рынок, чтобы занять там получше место. Рынок был большой и универсальный - чего там только не было, как на Сорочинской ярмарке. Распродали мы всё довольно быстро и "порожняком", но с деньгами в кармане и с гостинцами отправились к Левандовским представлять «квартиранта».   

Краснодар, учёба в городской школе.
Первая любовь.

Семья Левандовских дружила с нашей семьей еще с Ейска, где когда-то Максим и Михаил учились в Реальном училище и, возможно, жили у них - этих подробностей я не знаю. А потом Левандовские переехали в Екатеринодар (теперешний Краснодар), где вскоре умер их отец. Его жена, Ксения Артёмовна, безропотное создание со всегда слезящимися глазами, осталась без всяких средств к существованию с четырьмя детьми: старшей дочерью Мотей, овдовевшей еще в раннем замужестве, у которой было своих двое детей, младшей - Валентиной и двумя сыновьями. Старший сын, Пётр, был уже женат и жил отдельно, а младший, Дмитрий, годом старше меня, еще учился в средней школе. Продолжала учиться и Валентина на вечернем отделении Кубанского Индустриального техникума. Обе дочери работали учительницами в средних школах, на их скудный заработок и существовала вся семья. Жили они бедно, с трудом сводя концы с концами, и поэтому вынуждены были брать квартирантов, обычно школьников, которых поселяли в одной комнате с Дмитрием. 
Вот и мне было предложено разместиться в одной комнате с моим тезкой. Мне такое предложение пришлось "по душе", так как Дмитрий показался мне приятным и компанейским парнишкой. И я в этом не ошибся: мы быстро подружились, и наша дружба сохранилась потом на всю жизнь. Митю Левандовского - умершего, к сожалению, несколько лет тому назад - я считал одним из лучших, если не самым лучшим и надёжным из всех моих друзей детских и юношеских лет.
Решили, что поступать я буду в ту же школу, где учился Митя Левандовский - видимо, из тех соображений, что жить и учиться с ним вдвоем мне будет и веселее, и легче. Вступительные экзамены двум преподавателям этой школы и её директору я сдал хорошо, они показались мне очень легкими. Подозреваю, что здесь сыграло свою роль протежирование Петра Александровича, Митиного старшего брата, преподававшего в той же школе естественные науки, с которым дядя Миша находился в давнишней дружбе. И определили меня в шестой класс, а Митя учился уже в седьмом. Школа находилась не в центре города, а в одном из его окраинных районов, называемом почему-то Дубинкой. Это был рабочий район, похожий своими строениями и распорядком жизни скорее на станицу, чем на город. Дубинка была как бы “переходной” зоной от города к станице, так как за нею, всего в нескольких верстах, начиналась настоящая казачья станица Пашковская. На Дубинке жил и Петр Александрович с женой и сыном. От дома Левандовских до школы надо было добираться на трамвае минут 15-2О, а то и больше, но для нас это не составляло трудностей - вдвоем время проходило незаметно.
Учеба в школе давалась мне легко, и ходил я в школу с интересом. Завелись новые друзья, в чем немало содействовал мне Митя Левандовский - знакомил со своими друзьями, раскрывал им мои "достоинства". В те годы, по крайней мере, на Кубани, в средних школах был введен так называемый "бригадный метод обучения". Основополагающая идея этого метода заключалась, очевидно, в том, чтобы как-то повысить ответственность коллектива за каждого отдельного ученика, создать, так сказать, круговую поруку. Класс разбивался на бригады от четырех до шести человек в каждой по добровольному выбору, и этим бригадам давались в виде домашних заданий определенные темы по различным учебным дисциплинам. Над этими темами, по идее, должны были работать все члены бригады, а докладывать о результатах работы должен был кто-то один по выбору самой бригады. На практике же выходило так: получив задание, бригада определяла, кто будет «докладывать» - обычно это поручалось либо наиболее способному, либо добровольцу, если таковой находился. Ему же предстояло и работать над заданиями, а все остальные члены бригады могли заниматься чем угодно, кто во что горазд - гоняли в футбол или занимались домашними делами. Но перед тем, как идти на доклад о "проделанной бригадой работе", все её участники собиралась вместе, заслушивали докладчика, вносили те или иные коррективы в его разработки и выводы, и с чистой совестью шли отчитываться перед преподавателями. Не берусь судить, насколько такой метод повышал ответственность коллектива за каждого индивидуума, но что он мало способствовал продуктивному усвоению учащимися дисциплин, предусматриваемых школьными программами, это бесспорно. Какая-то карикатура на обучение. Но такое было время, искали что-то лучшее, более совершенное, а всё старое, дореволюционное, подвергалось безапелляционной критике или, по меньшей мере, сомнению. Никаких экзаменов в школе не проводилось, а из класса в класс переводили по решению ученого совета, выносимого на основе годичных отметок в классном журнале и сообщений классных руководителей.
У Левандовских жилось мне хорошо, обстановка в семье была здоровая и веселая. Часто устраивались какие-либо игры или занимательные беседы, особенно в те дни, когда к нам приходил кто-либо из знакомых или соседей по двору. И тон всему задавала веселая и остроумная Валентина, Митина сестра, старше него на два года. Она была, к тому же, и очень красивая, "смахивала" немного на цыганку: овальное смугловатое лицо украшали крупные карие глаза, правильный, с небольшой горбинкой, нос и сочные, вроде припухшие, губы. И ко всему этому - густые, вьющиеся каштановые волосы! Говорили, что она пошла в мать, Ксению Артёмовну, которая в молодости была не меньшей красавицей. В их дворе было два или три флигеля, обитатели которых жили с Левандовскими дружно, и молодёжь из этих семей часто принимала активное участие в наших развлечениях. Из этих соседей хорошо запомнилась мне семья маляра-художника - так он сам себя именовал - Найденова, у которого была дочь Рая, моего примерно возраста, тоже красивая и веселая девушка. Она была постоянным участником наших компаний и представлений. А неизменной зрительской "аудиторией" этих представлений и затей были: милейшая и всегда ко всем доброжелательная Ксения Артёмовна, старшая дочь Мотя, или Матильда Александровна, как она любила, чтобы её называли, и две её девочки - Лида и Шура, которых Митя, в шутку, называл почему-то "гавкунами".
Недалеко от дома Левандовских был большой пруд - не знаю, какого происхождения, - назывался он Карасуном, на противоположном берегу которого высились кирпичные корпуса чугунно-литейного или механического завода "Кубаноль", беззаботно спускавшего свои сточные воды в пруд. Так что для купания этот пруд был совершенно непригоден, но зато зимой, когда бывали морозы, та часть пруда, которая не примыкала к заводу, превращалась в отличный каток. В такие периоды там собиралось много молодежи на коньках. Мы тоже часто ходили туда и весело проводили там время. Неизменными участницами нашей компании были, конечно, Валя и Рая.
По поручению комсомольской организации Валентина каждую неделю проводила на "Кубаноли" политзанятия с группой заводских рабочих. Занятия эти велись в вечернее время, и поэтому мы с Митей сопровождали Валю туда и обратно. И, ожидая её, присутствовали на занятиях. Тут я впервые столкнулся с "рабочим классом", узнал, как он выглядит, как ведет себя, как рассуждает. И, знаете, остался очень доволен тем, что увидел и услышал.
В группе, с которой вела занятия Валя, были в основном молодые парни и девчата, хотя было несколько и пожилых рабочих. Меня приятно удивило то, что все они вели себя в высшей степени пристойно, не допуская каких-либо грубостей или, тем более, нецензурных слов, что, как я слышал, было обычным в таких кругах. Похоже, что на них благотворно влияла Валентина, они стеснялись её, такой красивой и интеллигентной. А она вела себя с ними на удивление просто, не "выпендриваясь" и не опускаясь до панибратства, хотя ко многим из своих слушателей - молодым, конечно, - обращалась на "ты". Но у неё получалось это как-то естественно, как будто она давно уже с ними знакома. И свои занятия с ними вела как-то необычно, они походили скорее на непринужденные беседы. Начинала она, как правило, с того, что спрашивала у своих слушателей, о чем им хотелось бы сегодня побеседовать. Те просили её рассказать о том или другом событии или о ком-либо из известных революционеров, общественных деятелей. Руководительница выбирала одну из предлагаемых ей тем, но не навязывала своих, заранее подготовленных, и начинала рассказывать, да так складно и интересно, как будто только что подготовилась к ней. Я лично с огромным интересом слушал эти беседы, возможно и потому, что мой политический багаж в те годы был, мягко говоря, еще довольно скуден. Так что Валя Левандовская была одной из тех людей, кто начинал поднимать мою политическую целину, приобщать к политике, прививать к ней вкус.
В то время я, по-видимому, сильно идеализировал, а вернее - романтизировал и эти занятия в рабочем кружке, придавая им очень важное значение, и его руководительницу с её, как мне казалось, незаурядными способностями. Я часто представлял Валю в роли Веры Засулич, а нас с Митрием - как её помощников, причастных вместе с нею к большому общественному движению. Свою роль в таком завихрении мыслей играла, несомненно, наша юность с её неуёмным стремлением совершать что-то важное, героическое, или хотя бы мечтать об этом. А что же в этом плохого или зазорного? А главное, как мне теперь кажется, что настраивало меня на такой лад, это то, что я был "по уши" влюблен в Валю, боготворил её и предавался часто фантастическим мечтам о наших с нею отношениях. Это была моя первая большая любовь, о которой я, разумеется, ни с кем не делился, и, тем более, с самой Валей. Хотя по моему поведению это было, наверное, заметно всем взрослым в семье Левандовских. Я случайно услышал, как Ксения Артемовна журила Валентину за то, что та, якобы, давала мне повод для развития моих чувств, обращаясь со мной слишком уж нежно. Возможно, что в этом мать была права, так как Валя часто называла меня каким-нибудь ласкательным именем или запускала руки в мою курчавую шевелюру и наводила в ней ужасный беспорядок, а то и позволяла себе иногда поцеловать меня в щеку или в лоб, что, конечно, воспринималось мною как признак её неравнодушия ко мне. А мои чувства к ней становились от этого еще сильнее. Но и безо всего этого в неё нельзя было не влюбиться, слишком уж она была красивой и обаятельной. А Матильда Александровна, выговаривая за что-нибудь сестре, и при мне говорила ей, как бы в шутку: "Вот выдадим тебя за Митю, и поедешь ты вместе с ним на хутор крутить быкам хвосты!". Я же при этом лишался дара речи и не знал, куда деваться.

А между тем мой первый учебный год в городской школе подошел к концу, и я был переведен в следующий, седьмой класс. Примерно в это же время Митин брат, Петя, или, как я его называл, Пётр Александрович, затеял подготовку "научной экспедиции" учащихся старших классов по городам и весям Черноморского побережья. Отбирались только здоровые и выносливые ребята, готовые к длительным переходам с рюкзаками за спиной и ко всякого рода неожиданным лишениям и неудобствам. Нам с Митей также было предложено принять участие в походе, так как мы подходили для этого по всем параметрам. Я написал пространное письмо дяде Симе и тёте Дусе, в котором просил их разрешить мне принять это предложение, а на каникулы на хутор не приезжать. При этом взял грех на душу и немного приврал, утверждая, что эта экспедиция якобы входит в школьную программу и что участие в ней освободит меня от экзаменов по нескольким предметам при окончании семилетки. Короче говоря, "навел тень на плетень". Написал и стал с нетерпением ждать ответа. Но так и не дождался – наверное, обиделись на меня за то, что я из-за этой экспедиции отказываюсь приехать домой на каникулы, чтобы повидаться и пожить с родственниками. Возможно, что они были правы. Но мне очень уж хотелось поучаствовать в этом многообещавшем походе. И я, вопреки своей совести, принял молчание дяди Симы и тёти Дуси, (на которую я больше всего рассчитывал) за их согласие. Решил вместо проведения летних каникул на хуторе отправиться со своими товарищами в туристический или научный поход. И от этого только выиграл. 
Поход был не только веселым и интересным, но, действительно, и поучительным, полезным в изучении естественных наук. Пётр Александрович оказался таким глубоким и всесторонним специалистом в этой области, что оставалось только удивляться, как могло вместиться в голове одного человека столько знаний. Он мог читать целые лекции о каком-либо растении или случайно подобранном на дороге камне с неизвестными вкраплениями - и всё это было настолько интересно, что запоминалось безо всяких записей и надолго. 
Мы пробыли в походе около двух месяцев и исходили чуть ли не всю северо-восточную часть Черноморского побережья. Ночевали в палатках, а то и на открытом воздухе, и еду готовили себе сами, по очереди. Примером во всем служил для нас наш неутомимый руководитель, Пётр Александрович.
Вернулись мы в Краснодар приятно уставшими, загорелыми, здоровыми и счастливыми, с большим количеством гербариев и всякого рода коллекций минералов, бабочек и многих других вещей, представлявших, по нашему мнению, немалый научный интерес. Разговоров с теми, кто оставался дома, был непочатый край о всяких приключениях и забавных случаях. Особенно доставалось неудачникам и нерасторопным ребятам. Воспоминания об этом походе, я уверен, у многих сохранились надолго. Но вскоре начались занятия, и всех нас захватили другие проблемы и заботы.
Однако, для меня лично не всё оборачивалось гладко: за время нашего похода у Вали появился какой-то полуофициальный жених, Санчос, как она его называла, а на самом деле обыкновенный Александр, студент старшего курса того же Индустриального техникума, где училась и она. Этот Санчос появлялся в доме Левандовских и раньше, но как товарищ по учебе, не больше, а тут вдруг превратился в жениха, начавшего посещать невесту чуть ли не ежедневно. Он мне никогда не нравился: какой-то задиристый, ехидный, со мной разговаривал покровительственно, свысока, и часто пытался втянуть меня в какие-нибудь провокационные беседы то о Гегеле, то о Фейербахе, в делах которых я плохо тогда разбирался и нередко попадал впросак. Меня это очень огорчало, особенно в присутствии Вали, которая, как правило, защищала меня, ограждала от подвохов со стороны своего товарища и упрекала его - не очень, конечно, - в коварстве. А он рад был стараться, чтобы показать своё превосходство над школьником! 
А теперь, когда этот Санчос оказался вдруг в женихах, я его просто возненавидел и очень ревновал Валю к нему, сильно переживал, когда они уходили вдвоём в кино или театр. Дело доходило даже до слёз, тайных, конечно. А однажды, когда я случайно увидел, как Валентина целовалась со своим Санчосом, я был так огорчён и потрясён, что готов был тут же натворить каких-нибудь глупостей, возможно даже, непоправимых и непростительных. Но всё, слава Богу, обошлось всего лишь жаждой мести "коварному" сопернику. Чего я только ни придумывал, чтобы скомпрометировать его в глазах Валентины и заставить её отвернуться от него. Даже намеревался применить к нему один из известных уже мне со станичных времён методов, практиковавшихся иногда "семеркой диких африканских животных" - подлить сопернику в тарелку крепкого слабительного перед их уходом в кино или театр. Но и тут всё обернулось против меня, ничего из моей затеи не получилось, а жажда мести так и осталась неутоленной. 
Но я рук не опускал и продолжал изыскивать способ «воздействия на ситуацию». Попробовал с другого конца – начал демонстративно ухаживать за Раечкой Найдёновой, и даже пару раз сходил с нею в кино: надеялся, дурень, что это вызовет у Валентины ревность - какая хуторская простота! А она, моя Дульцинея, похоже было, не только не ревновала, но даже, как мне показалось, поощрительно относилась к моей затее. Теперь-то я понимаю, что Валентина никаких особых чувств ко мне и не испытывала, ей просто нравилась влюблённость в неё такого юнца, не больше. И, наверное, рассказывала об этом своему Санчосу, а тот только посмеивался и, когда представлялся случай, разыгрывал меня. Но тогда я этого не понимал. Мне ведь и в голову не приходило: ну зачем ей, такой красивой и умной девушке, этот долговязый тринадцатилетний юнец, тем более, что у неё есть уже настоящий жених, подходящий ей и по возрасту, и по уму, и по положению! Такая наивность, граничащая с глупостью, наверное, свойственна всем молодым людям в моём тогдашнем возрасте, в их переходной период от детства к юности. Так что я в данном случае вряд ли был исключением. 

В седьмом классе я учился ровно, и хотя в отличниках не ходил - середняком был надежным, а по математике и физике из "пятерок" не вылезал. Помогали этому, видимо, и мои занятия в добровольных кружках по этим дисциплинам, которыми руководили замечательные преподаватели-энтузиасты. Незаметно подошли и выпускные экзамены за семилетку, дававшую своим выпускникам, по тогдашней терминологии, "неполное среднее образование". А оно позволяло поступать в любое среднетехническое заведение или в фабрично-заводское училище. И на работу принимали как человека со средним образованием. Экзамены я сдал без особых затруднений и неплохо. Левандовские уговаривали меня продолжать учебу дальше с тем, чтобы получить аттестат зрелости за полную среднюю школу - в те годы таковой считалась девятилетка. И я был склонен последовать их совету, тем более, что мой друг, Митя, твердо решил закончить девятилетку. Но тут помешало одно обстоятельство.
В старших классах школы возникла инициативная группа, вербовавшая "охотников" отправиться сразу же после экзаменов в Ленинград, чтобы попытаться поступить там в один из хороших техникумов, а то и высшее учебное заведение или, если это не получится, определиться на работу на завод или фабрику. Последнее меня заинтересовало даже больше, чем возможность поступления в техникум, так как я давно мечтал о том, чтобы "влиться" в какой-либо крупный рабочий коллектив, стать настоящим пролетарием. И я решил присоединиться к группе добровольцев, собиравшихся поискать свою жар-птицу в Северной Пальмире. В семье Левандовских отнеслись к моему решению с явным неодобрением. И, наверное, кто-то из них - скорее всего Матильда Александровна, как самая благоразумная - уведомил дядю Симу о моей затее, так как он вскоре появился в Краснодаре. 
К разговору со мной по существу интересовавшего его вопроса дядя Сима приступил не сразу, ожидая, возможно, что я сам расскажу ему обо всем и попрошу у него согласия. Но я тоже отмалчивался. Поздно вечером, когда все уже собирались ложиться спать, дядя пригласил меня на улицу для разговора, где мы уселись на ступеньках дома. И тут он спросил меня напрямую, как я собираюсь проводить каникулы, не поеду ли я с ним домой, на хутор. Причем тон его вопроса был такой осторожный и "просительный", что мне стало искренне жалко его - ведь он мог бы просто приказать мне ехать с ним и никаких разговоров. Но он этого не сделал, зная мой норов и помня, видимо, прошлогодний случай, когда я без его разрешения не приехал домой на каникулы, а отправился в туристический поход.
Я подробно рассказал дяде Симе о своих планах и намерениях. При этом делал упор на то, что на Кубани, а тем более на хуторе или в Ольгинской у меня нет никакой перспективы "выбиться в люди"; что в сложившейся в области обстановке хуторам, видимо, "не сдобровать", так как при советской власти все хуторяне, независимо от размеров их хозяйств и благосостояния, считаются "кулаками" и эксплуататорами. Да и вам с тётей Дусей не мешало бы подумать над этим - подлил я масла в огонь, - а то, чего доброго, могут и выслать "куда Макар телят не гонял". Дядя слушал и молчал – видимо, он и сам не один раз задумывался над этим. Разговор наш кончился тем, что дядя Сима не только одобрил мой план, но и снабдил меня деньгами, небольшими, правда, так как у самого, очевидно, было их в обрез. Короче говоря, мой опекун и покровитель благословил меня на поиски своей судьбы. Просил только, не забывать их с тёткой, а если придется туго или вообще ничего не будет получаться, вернуться домой, не стесняясь.
После получения "зеленого света" я – теперь уже с «чистой совестью» - вплотную занялся сборами к отъезду в Питер: изучал справочники и другую доступную мне в то время литературу о Ленинграде, его учебных заведениях и достопримечательностях. И в разговорах со своими сверстниками уже уверенно щеголял вычитанными из справочников красивыми названиями этих достопримечательностей: тут были и Петропавловская крепость, и Зимний дворец, и Адмиралтейство, и Невский проспект, и много других, так ласкавших мой слух и воображение. А слушателям оставалось только удивляться моим "глубоким" познаниям Ленинграда. И хотя у меня не было оснований сомневаться в том, что в Ленинграде фортуна пойдет нам навстречу, я не забывал и о том, что в случае неудачи, можно будет вернуться в Краснодар и продолжить учебу в восьмом классе, как ни в чем не бывало. Это окончательно рассеяло мои сомнения на счет поездки.
Вскоре наступил и день нашего отъезда в неизвестность. Провожали нас, можно сказать, торжественно, как героев-первопроходцев. Многие из наших сверстников явно завидовали нам и не скрывали этого. Багаж у нас был небольшой - в основном книги, справочники и путеводители, да незамысловатые харчи на первое время. Отправлялись мы из Краснодара поездом, и дальнейшее свое путешествие намеревались продолжать поездами, "на перекладных", без затрат на билеты - деньги могли еще понадобиться на что-нибудь более необходимое. Так оно в действительности и получилось - ехали в основном "зайцами", бесплатно, где на пассажирском, а где и на товарняке - как удавалось. А случалось и с разрешения начальника поезда - попадались и среди них такие же романтики, сочувствовавшие нам, пацанам.
Это было летом 1923-го года, когда мне было уже почти четырнадцать лет.